Наш магазин
Присоединяйтесь к нашим группам в социальных сетях!

Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк

О книге
Отзывы
Характеристики
Foreign rights >>
Переплёт: Твердый | Бумага офсетная 60/65
Вес: 0.708 кг. | Страниц: 624 | Размер: 150 х 218 x 30.75 мм
ISBN 978-5-17-157440-6
Последний тираж: 21.07.2023 г.
Недовольны качеством издания?
Дайте жалобную книгу

Описание

В серии «Предметы культа», которую выпускает «Редакция Елены Шубиной», выходят знаковые для русскоязычной литературы ХХ века книги.

Исполненные бед и трагедий биографии авторов нередко перекликаются с написанными ими действительно культовыми текстами. Так вышло и с тремя повестями Лидии Корнеевны Чуковской, собранными под одной обложкой. Первые два текста художественные, третий — автобиографический, но объединены они прежде всего описанной эпохой: и вымышленные, и реальные персонажи оказались в жерновах репрессий.

Аннотация

Лидия Чуковская (1907–1996) — прозаик, поэт, публицист, литературный критик, мемуарист. Автор книг «Записки об Анне Ахматовой», «В лаборатории редактора», «„Былое и думы“ Герцена», «Памяти детства», «По эту сторону смерти» и других.

«В это издание вошли три заветные книги Лидии Чуковской.

Две — художественные и одна — документальная. Самый факт написания первой из них — на границе 1939 и 1940 годов — кажется настоящим чудом.

Эти повести словно бы „вырастают“ одна из другой и „прорастают“ друг в друга: перед нами — своего рода шкатулка с тройным дном, высокий и трагический триптих, симфония классической прозы. Перечитывая „Софью Петровну“, „Спуск под воду“ и неоконченный „Прочерк“, — я не могу не думать о том, какого единственного писателя‑собеседника может обрести иной неравнодушный читатель».

Павел Крючков, литературный критик, сотрудник Дома‑музея Корнея Чуковского в Переделкине — отдела Государственного музея истории российской литературы имени В.И.Даля.


О книге

5 причин прочитать книгу

  1. Лидия Чуковская известна прежде всего как редактор и автор воспоминаний об отце, Корнее Чуковском. В этом сборнике — две ее художественные повести и неоконченная «Митина книга», документальная история «Прочерк», рассказывающая о ее втором муже, ученом и писателе Матвее Бронштейне.
  2. Повести «Софья Петровна» и «Спуск под воду», как, впрочем, и «Прочерк», были невозможны для публикации в СССР: тексты затрагивают самые черные страницы советской истории — эпоху Большого террора.
  3. «Софья Петровна» и «Спуск под воду» — художественные повести, перекликающиеся с документальным «Прочерком». Это истории как сохранения себя, так и постепенного расчеловечивания под действием отупляющего ужаса и пропаганды.
  4. Чуковская с детства была окружена людьми искусства: знаменитыми поэтами, прозаиками, художниками, критиками. Судьбы большинства из них оборвались трагически, как и судьба ее второго мужа. Ему и всем ее друзьям и близким посвящен «Прочерк».
  5. Чуковская — редактор, прозаик, поэт, критик, диссидент, автор мемуаров, книги «В лаборатории редактора» и художественных текстов, лауреатка премии «Свобода» и Премии имени А. Сахарова.

Цитаты

«Теперь уже Софья Петровна вполне соглашалась с Колей, когда он толковал ей о необходимости для женщин общественно полезного труда. Да и все, что говорил Коля, все, что писали в газетах, казалось ей теперь вполне естественным, будто так и писали и говорили всегда».

«Восьмое марта 1934 года было счастливым днем в жизни Софьи Петровны. Утром курьерша из издательства принесла ей корзину цветов. В цветах лежала карточка: „Беспартийной труженице Софье Петровне Липатовой, поздравление в день 8 Марта. Партийная организация и местком“. Она поставила цветы на Колин письменный стол, под полку с Собранием сочинений Ленина, рядом с маленьким бюстом Сталина.

Весь день у нее было тепло на душе. Она решила не выбрасывать эти цветы, когда они завянут, а непременно засушить их и спрятать в книгу на память».

«Ей нравились новые песни, зазвучавшие с экранов, — особенно „спасибо, сердце!“ и „если скажет страна — будь героем“, нравилось слово „Родина“. От этого слова, написанного с большой буквы, у нее становилось сладко и торжественно на душе».
«Она знала уже, выходя из дому после краткого сна, что на улице, на лестнице, в коридоре, в зале — на Чайковской, на набережной, в прокуратуре — будут женщины, женщины, женщины, старые и молодые, в платках и в шляпах, с грудными детьми и с трехлетними и без детей — плачущие от усталости дети и тихие, испуганные, немногословные женщины, — и, как когда‑то в детстве, после путешествия в лес, закрыв глаза, она видела ягоды, ягоды, ягоды, так теперь, когда она закрывала глаза, она видела лица, лица, лица...»
«Стараясь представить себе тюрьму и Колю в тюрьме, она неизменно представляла себе картину, изображающую княжну Тараканову: темная стена, девушка с растрепанными волосами прижимается к стене, вода на полу, крысы... Но в советской тюрьме все, конечно, совсем не так».
«Софья Петровна повторяла про себя слова, которые сейчас она скажет прокурору. Она со снисходительной жалостью думала о жене директора. Хороши мужья, нечего сказать! Натворят бед, а жены мучайся из‑за них. Едет теперь в Казахстан, с ребенком, да еще очереди эти — тут поневоле нервная сделаешься».

«Слезы ручьем текли по щекам Софьи Петровны. Она остановилась у стены, схватившись за водосточную трубу.

— Колька Липатов — террорист! — захлебываясь, говорил Алик. — Сволочи, вот сволочи! Да это же курам на смех! Знаете, Софья Петровна, я начинаю думать так: все это какое‑то колоссальное вредительство. Вредители засели в НКВД — вот и орудуют. Сами они там враги народа.

— Но ведь Коля сознался, Алик, сознался, поймите, Алик, поймите... — плача, говорила Софья Петровна.

Алик твердо взял Софью Петровну под руку и повел к дому.

У дверей ее квартиры, пока она искала в сумочке ключ, он заговорил опять:

— Коле не в чем было сознаваться, неужели вы в этом сомневаетесь, что? Я ничего не понимаю больше, совсем ничего не понимаю. Я теперь одного хотел бы: поговорить с глазу на глаз с товарищем Сталиным. Пусть объяснит мне — как он себе это мыслит?»

«Как будто у себя дома, в Ленинграде. Сидеть за письменным столом, который не надо три раза в день превращать в обеденный. Работать в тишине.

И мысль или догадка не будет переехана, изувечена чьими‑то словами на кухне... Я приложила ладонь к синей трубе парового отопления: горячо».

«Всю жизнь она была ничем не примечательной мужней женой, потом ничем не примечательной вдовой. Всю жизнь у нее было два занятия: ездить по комиссионным и угнетать домработницу. Откуда же самоуверенность, почему она всегда держалась так, словно знает за собой какие‑то великие заслуги: Галина Уланова и Анна Ахматова в одном лице? И не сословная, не кастовая спесь академической дамы, а глубокая убежденность в величии собственной персоны: „Я таких рубашек не ношу“.

Детей у нее никогда не было; разумно хозяйничать — то есть шить, чинить, печь пироги, вовремя закупать ягоды и сахар для варенья — она не умеет; хозяйничать в ее представлении означает: угнетать, преследовать и разоблачать домработницу».

«...Не странно ли, что это погружение на дно вместе с Ленинградом, Катенькой, ночной Невой, что этот тайный, внятный только мне звук, возникающий от скрещения тишины и памяти, — что потом он с помощью чернил, бумаги, типографии обретет плоть и получит такое обыденное, общепринятое, всем доступное наименование: книга?»
«Книга была мною, замиранием моего сердца, моей памятью, которая никому не видна, как не видна, например, мигрень, болевая точка у меня в глазу, а станет бумагой, переплетом, книжной новинкой и — если я бесстрашно буду совершать погружение — чьей‑то новой душой. В эту душу проникнет, созидая ее, Алешин голос и Катенькин плач».

«Нет, моей памяти никто не позволит превратиться в книгу.

И гложущему меня вопросу.

Зачем же я совершаю свой спуск?

Я хочу найти братьев — не теперь, так в будущем. Все живое ищет братства, и я ищу его. Пишу книгу, чтобы найти братьев — хотя бы там, в неизвестной дали».

«У него молодые быстрые глаза, резкая седина и узкий запавший рот старика. Старость и молодость явственно борются на этом лице».
«Какая, однако, разоблачающая вещь — жена, думала я, идя позади стройных бедер и веселых плевков».
«В двух соседних кабинах — одной смежной со мною и другой последней в нашем ряду — беседовали, принимая ванну, двое писателей‑приключенцев. Один приключенец — фантаст, другой — приключенец просто».

«Не знаю, что видел он, а я видела стену. Алешины последние шаги и солдат, ожидающих команды.

Ночью это было? Днем, при солнце? Где я была в эту минуту? Провожала ли его мыслью?

Только, кажется, сейчас все это делается совсем не так.

Это что‑то из XIX века: солдаты, стена. Сейчас по‑другому».

«Я чуть не швырнула ее ящик в снег, но что сказать — не нашлась. Как извлечь этот сор из ее бедного мозга? Вот, значит, зачем изрыгают газеты и радио свое навязчивое, тупое вранье. Ведь это не стихийный антисемитизм, не тот, заново прилетевший к нам из фашистской Германии во время войны, когда в очередях снова заговорили: „евреи‑то сыты“, „евреи умеют устраиваться“, и одна торжественная старуха‑узбечка сказала при мне старухе‑еврейке: „мои узбекские глаза тебя не видят...“ Это не стихийное безумие, столько раз охватывавшее в прошлом темных людей, это нарочито организуемый, планомерно распределяемый бред, бред с заранее обдуманным намерением. Я только сказала беспомощно:

„Ну при чем тут евреи?“ Мы дошли до крыльца одного из финских домиков: здесь жили служащие. Людмила Павловна плавно поднялась на крыльцо, я передала ей ящик».

«— А что же... собственно... вам разъяснила печать? — спросила я. У меня давно уже сильно колотилось сердце — в горле, в ушах. Так сильно, что секундами заглушало для меня голос говорящего.

— Все, — чуть пожал плечами Клоков. — Их антинародную деятельность. Их антипатриотическую сущность. Связи с Америкой. Глубокие корни, которые пустил сионизм.

— А меня, — сказала я с трудом и тихо, — когда я читаю газеты, поражает, напротив, что все, что пишут об этих людях, — явная неправда. Именно явность неправды и поражает, бросается в глаза. — Я хотела добавить: „и сходство слов со словами тридцать седьмого года“, но Бог меня спас, я удержалась. — Не слова, а какая‑то словесная шелуха. Пустышки. Знаете, как младенцам дают соски‑пустышки? Без молока... Так и эти слова: без содержимого. Без наполненности. Не фразы, а комбинации значков».

«До сих пор мне случалось испытывать в жизни горе. Но стыд я испытывала впервые.

Чувство стыда было такое сильное, что время остановилось.

Как от счастья».

«Я чуть не упала, поскользнувшись на склизком коме земли. Одна нога увязла. Я с трудом вытянула ногу и отшвырнула от себя липкий ком.

Когда я умру, я стану таким вот комом. Он — тоже. Сколько об этом написано, сказано, думано — и понять все равно нельзя. Руки станут землей, и глаза, и рот. И память. И тревога.

И грехи. И правда. И ложь.

И тогда, когда это наконец совершится, если кто‑нибудь наступит ногой на комья, — им уже не будет больно».

«Мертвые отличаются от живых тем, что никогда не умирают. Они всегда с нами. Минуют годы — они всё глубже и глубже втесняются в душу. Оглядываясь, убеждаешься, что тот, кого ты утратил, неуловим для изображения потому, что от тебя неотделим. Сросся с тобой. Вы нерасторжимы. За эти годы он так прочно врос в твое воспоминание, что ты уже не различаешь, где ты и где он».
«Митя сообщал нам интересную новость: в санатории „третьеклассие господствует удручающее“. Третьеклассие! О разделении женщин на разряды, на классы я уже слышала. Ландау и друзья его стремились подходить научно ко всему на свете, всё на свете классифицировать, анализировать, синтезировать, обобщать и потому, пустивши в ход термин „эротехника“, делили мужчин на два класса: одни ищут в женщинах душу — „душисты“, другие красоту — „красивисты“. Красивисты, в свою очередь, делят „особ женского пола“ или попросту „особ“ на три категории: первый класс, естественно, высший, а третий — низший... Так вот, Митя Бронштейн извещал нас о неудаче: в санатории, где он отдыхал в это лето, „третьеклассие господствовало удручающее“».
«Дети, лишенные родительской заботы и ласки, вырастают обычно изнервленными, истерическими, а то и злобными, черствыми, но те, кого с малых лет приучают к сознанию, будто сами они, дети, — центр вселенной — ничего никому не должны, а им, детям, — все и всё, — неизбежно превращаются в особей, „невозможных для совместного обитания“».
«Маршак — один из наиболее энергичных, настойчивых и трудолюбивых людей, каких я видела в жизни. Когда входил он, бывало, в редакцию, — навстречу начинали, чудилось мне, шевелиться страницы всех рукописей на всех столах! Такую мощную излучал он энергию! Уставать рядом с Маршаком было неприлично, потому что сам он, казалось, не уставал ни‑ког‑да».
«Маршак утверждал, что в детской книге недопустима ни одна опечатка, и имел прескверную способность открывать новоизданную книжку именно на той единственной странице, где эта единственная опечатка наличествовала».
«Каждый день, по несколько раз в день, в комнатушки нашей книжной редакции заявлялись из соседних комнат, из редакций журналов „Чиж“ и „Еж“ такие мастера эпиграмм, шуточных стихов, пародий и фарсов, как Ираклий Андроников, Олейников, Хармс, Шварц, Заболоцкий, Мирон Левин. Их издевательским объяснениям в любви (каждой из нас по очереди, но при всех!), их лирико‑комическому стихотворству, их нравоучительным — навыворот! — басням, их словесным и актерским дурачествам не было конца — и слезы смеха легко смывали с наших душ и щек горечь обид и усталость».
«Самуил Яковлевич полагал, что создавать научно‑художественные книги должны люди не „промежуточные“, а те самые, которые создают науку. Только тогда, думал он, наука будет преподноситься читателю научно — то есть во всем драматическом величии неудач и побед. Только тогда не ограничится научная книга изложением результатов, перечнем готовых сведений, но разбудит в читателе самостоятельность мышления и критическую способность. Не кроется ли в Митином таланте, загадывала я, соединение, которое ищет Маршак: дар ученого и дар художника? Ученый, способный обращаться не к одной лишь логике, но и к чувствам и к воображению читателя?»

«В тысяча девятьсот тридцать седьмом опасности подвергалась каждая человеческая жизнь — вне зависимости от профессии, возраста, пола, социальной, национальной или политической принадлежности.

Опасно было — жить».

«Стол, стулья и оба подоконника и даже диван завалены рукописями: Маршак требовал от себя и от нас, чтобы не одни лишь „договорные рукописи“, но и „самотек“ прочитан был им или нами: ах, не упустить бы новоявленного Ломоносова, Чехова или Толстого!.. Чужие рецензенты упустят, мы же, просвещенные ученики его, заметим, выловим, покажем друг другу, обрадуемся».

«„Завтра-послезавтра будет сигнал“, — сообщали Мите в производственном отделе.

Но летом тридцать седьмого участь „ленинградской редакции“ была решена и дан был иной сигнал — к уничтожению не только книг, но и людей, создававших книги».

«Я еще хожу в редакцию или к Самуилу Яковлевичу на дом.

Рукописи, корректура, литераторы, иллюстраторы, подготовка к очередному заседанию Московского Детгиза или к пленуму ЦК комсомола. Защищать предстоит Пантелеева, Чарушина, Житкова, а то и Михаила Зощенко: они, видите ли, засоряют язык! употребляют просторечие, а в детской книге — убеждены тетеньки из Наркомпроса, — как в школьном сочинении, живой язык недопустим! И до чего же доходят ленинградские писатели по недосмотру ленинградских редакторов! Наркомпрос получил письмо от одной возмущенной читательницы: в рассказе Чарушина напечатано: „Волчишка орал благим матом...“ Хармс, Введенский — а иногда и Маршак, и Чуковский — угощают детей бессмыслицей:

„Как у папы моего / Было сорок сыновей“ (Хармс); на дереве не листочки растут и не цветочки цветут, „А чулки да башмаки / Словно яблоки!“ (Чуковский); „Шалтай‑Болтай сидел на стене“ (английская песенка, Маршак) — это что за чепуха?

Сорока? сыновей ни у кого не бывает; башмаки не висят на деревьях, их делают на фабриках — детям надо внушать сызмальства: на фабриках, на фабриках, на фабриках! яйцо — оно круглое, у него нет ножек и оно никогда не сидит на стене».

«В юности Корней Иванович прошел путь самоучки, а потом совершил нелегкий шаг: из мещанства в интеллигенцию. Он невысоко ценил официальные университетские дипломы, но способность человека до всего доходить собственным умом, но волю к неустанному умственному труду, но уменье, вопреки любой обязательной нагрузке, распределять время так, чтобы успевать делать свое, — ценил превыше всего на свете. Бронштейн вызывал в моем отце уважительное изумление».
Отзывы читателей
Отзывы могут оставлять только авторизованные пользователи.
Для этого войдите или зарегистрируйтесь на нашем сайте.
Вход / Регистрация
Недовольны качеством издания?
Дайте жалобную книгу
Характеристики
Художник:
Бондаренко Андрей Леонидович
ISBN:
978-5-17-157440-6
Вес (кг):
0.708
Переплет:
Твердый
Страниц:
624
Ширина (мм):
150
Высота (мм):
218
Дата последнего тиража:
21.07.2023 г.
Бумага:
Бумага офсетная 60/65
ББК:
84(2Рос=Рус)6-44
УДК:
821.161.1-32
Содержание:
Павел Крючков. Хранительница. Предисловие

Софья Петровна
Спуск под воду
Прочерк
Елена Чуковская. После конца
Знак информационной продукции:
16+
Недовольны качеством издания?
Дайте жалобную книгу
Чуковская Лидия Корнеевна

Прозаик, поэтесса, публицист, литературный критик и мемуарист. Родилась в 1907 году в Санкт‑Петербурге в семье детского писателя Корнея Чуковского. Умерла в 1996 году.

Перу Лидии Чуковской принадлежат книги «Записки об Анне Ахматовой», «В лаборатории редактора», «„Былое и думы“ Герцена», «Памяти детства», «По эту сторону смерти» и другие произведения.

Об авторе
Смотрите также
Смотрите также

Репетиции

Шаров Владимир Александрович

Верный Руслан. Три минуты молчания

Владимов Георгий Николаевич

Альбом для марок

Сергеев Андрей Яковлевич

Генерал и его армия

Владимов Георгий Николаевич

Пушкинский дом

Битов Андрей Георгиевич

Сегодня и ежедневно

Драгунский Виктор Юзефович

Долгие крики

Казаков Юрий Павлович

Обоснованная ревность

Битов Андрей Георгиевич

Последняя тетрадь

Гранин Даниил Александрович

Эта странная жизнь

Гранин Даниил Александрович

Новости
Вы просматривали
Вы просматривали

Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк

Чуковская Лидия Корнеевна

Подпишитесь на рассылку Дарим книгу
и скачайте 5 книг из специальной библиотеки бесплатно Подпишитесь на рассылку и скачайте 5 книг из специальной библиотеки бесплатно
Напишите свой email
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку персональных данных и соглашаетесь с политикой конфиденциальности

Мы в социальных сетях

Мы в соцсетях


Новости, новинки,
подборки и рекомендации