Бывшая Ленина

Цитаты

«И не надо ныть „А что мы можем, мы еще маленькие“. Человечество веками читает книги, поет песни и повторяет мудрые мысли сопляков, которые нам нынешним в дети годятся: тридцатилетних Пушкина и Шекспира, двадцатипятилетних Байрона, Леннона, Летова и Цоя, двадцатилетних Лермонтова и Джаггера. И так было всегда. Поэтому и живем, мы все. А если вы будете ждать, пока вырастете и получите право слова и дела, — вы тупо не вырастете и сдохнете».

«— Все на психе, больницы переполнены, дышать нечем, в любой момент рвануть может. Нам это надо? А раз не надо, ищем мирные варианты. Надо успокаивать людей, перетаскивать на конструктивные рельсы. На любые. Чтобы выговаривались и понимали, чего ждать, а не наливались злобой, пока пробку не выбьет... А если рванет, всё: „космонавты“, дубинки, „воронки“, кровь — мало не покажется. И „Новое величие“ тут найдут, и ИГИЛ, и адвентистов с бомбистами.
— Ой, Лен, не нагнетай. Не тридцать седьмой год же.
— У них всегда тридцать седьмой, — отрезала Лена. — Это для них смыслообразующий фактор: усиление классовой борьбы по мере развития, кольцо врагов, англичанка гадит, народ безмолвствует, единственный пояс жизни, как всегда — свои, социально и структурно близкие, орудие выкачки ресурсов отсюда и переброса туда вместе с особо заслуженными своими. А менты всегда ударный инструмент. Только раньше они признания выбивали, а теперь — „порше“, Мальдивы и общаки размером с полкомнаты.»

«Что-то у Митрофанова стряслось все-таки.
Ну и стряслось — нам-то что. У всех стрясывается, тем более у бестолковых мужиков средних лет. Предназначение у них такое: принимать на себя все, что стряслось, в том числе с другими, метаться, пить горькую, в лучшем случае пивасик под футбик, голосовать за кого скажут, ругать кого покажут, ненавидеть всех вокруг, щемить жен, орать на детей, указывать, что меня вот тоже били, и ничего, нормальным человеком вырос, и помирать от инфаркта в сорок пять, так и не поняв, что никакими нормальными они не выросли, что именно они пролюбили все полимеры и что единственный шанс выжить у нашего мира связан именно с тем, что их дети не будут похожими на таких вот отцов.»

«— Слова, Саша, тоже важны, тем более — я не договорила, — когда столько лет рядом. Это когда молодой, признаёшься в любви и прочем легко и просто, а когда пожил, и рядом с кем-то много лет, кажется, что глупо ему рассказывать: я же потому с тобой живу или общаюсь, что люблю-люблю и все такое, чего болтать. И слова истертые, и звучат не по правде. Но если по правде — говорить надо. Мы ж люди, Саш, мы от животных этим отличаемся.
— А-а. Я-то все понять не могла чем, а вот оно, оказывается, — отметила Саша, отсмаркиваясь.»

«— А чего конспирация такая? Мы ж в рамках закона и наружу не собираемся, не?
Лена вздохнула. Иван сказал:
— А ты типа не знаешь, как в этих ваших тырнетах бывает: все в рамках — в рамках, потом клопик в апэ или госдуре придумал чего — и опа, мордой в пол, работает омон, вот вам двушечка за бесплатный выход.
Тимофей опять кивнул и спросил:
— И сразу: финансирования ноль, правильно понимаю, работаем за интерес?
— Йеп, — с удовольствием подтвердил Иван.
Лена добавила:

— Ради жизни на Земле.
»

«Лена открыла глаза и некоторое время рассматривала потолок, ровный и неинтересный, одно слово — натяжной, не то что в квартире на Ленина, где трещины каждый вечер складывались в новую картину. Каждый вечер. Всю жизнь. Новую. Как бывший совхоз, а ныне свалка. При чем тут она?»

«Старик усмехнулся и пояснил, странновато интонируя:
— Миллионы тут. Миллиарды. И еда, и для дома, и для урожая. Выкинули, в говно превратили, идиоты, а можно было...
Он замолчал.
Иван подождал и сказал:

— Да чего-то никто не хочет эти миллиарды забирать.

— Идиоты, — повторил старик. — Нормальную сортировку поставить — за полгода отобьются. Нужное — на переработку, ненужное — сжигать.
— Нельзя же сжигать, — сердито влезла Полинка.
— Не сжигай, — сказал старик. — Дыши этим, если нравится.»