Наш магазин
Присоединяйтесь к нашим группам в социальных сетях!
Пятничные чтения: рассказ «Честь Родины» Андрея Рубанова

Пятничные чтения: рассказ «Честь Родины» Андрея Рубанова

06.09.2019

25 мая, на Новой сцене Александринского театра в Санкт-Петербурге Андрею Рубанову вручили премию «Национальный бестселлер» 2019 года за роман «Финист — ясный сокол».

И вот почти сразу, в Издательстве АСТ выходит новый сборник рассказов писателя и киносценариста Андрея Рубанова «Жестко и угрюмо». Одно из произведений сборника — «Честь Родины» — рассказ о трех мужчинах, гуляющих по Амстердаму: писатель, подпольный бизнесмен и местный боец смешанных единоборств. Амстердам у Рубанова — метрополис, старейшая мировая столица и последний легальный притон западной цивилизации.


Жёстко и угрюмо

Рубанов Андрей Викторович

Отрывок из рассказа «Честь Родины»

Шли по Амстердаму вечером втроем. Я, Семен и жених его сестры Адам. Семен горячился; даже марихуанная папироска — недавно выкуренная — моего друга не успокоила. 

— Ты не понимаешь! — восклицал он. — Нас пятеро! Мы — команда! Мы, считай, подельники! — Он щелкал пальцами. — И сейчас они... там... на допросы бегают! — Он вздыхал. — А я — в кофе-шопе прохлаждаюсь... 

— Почему не понимаю? — спросил я. — Понимаю. Какой сорт мы курили? Семен выдохнул и показал глазами вперед. 

— Спроси у нашего викинга. 

— Super Palm, — ответил Адам. — Его любят девочки. 

Он шел впереди, на правах местного жителя прокладывал курс, ледоколом раздвигал разноцветную гудящую толпу: огромный, коротко стриженный, белые волосы, рукава рубахи закатаны и обнажают мускулистые руки, покрытые татуировками: кельтский орнамент. 

— Намекает, что мы слабаки, — объяснил Семен. 

— Против него — конечно, — мирно согласился я. — Может, тебе еще покурить? Успокоишься — и примешь взвешенное решение.

— Уже принял, — проскрипел Семен. — Курить больше не буду. Завтра утром вылетаю. 

— Глупо. 

— Ты не понимаешь! — вскричал Семен, встряхивая рукой: как бы подкидывая в ладони свои неурядицы, увязанные в мешочек. — Мы три года работаем! Всякое бывало! Один обыск уже пережили... Этот — второй... Все налажено! Есть договоренность: если один из пятерых улетает в отпуск, а в его отсутствие что-то происходит — обыск, или наезд, или деньги пропали — тому, кто в отпуске, никто ничего не сообщает. Те, кто в Москве, — сами разруливают беду. А тот, кто в отпуске, отдыхает... 

— Очень гуманно, — сказал я, всерьез восхищенный. — Но тогда... Извини, что сую нос в чужие дела... Откуда ты узнал? 

— Случайный человек позвонил. Старый знакомый. Шел, говорит, мимо, решил зайти, кофе выпить... Зашел... Черт его принес, не иначе... А навстречу — моих парней выводят. 

Руки за голову, не разговаривать и все такое. Ну, я не дурак, я сразу набрал коменданта здания... Где мы офис снимаем... Не нервничайте, говорит он, ваших людей уже отпустили... Но документы вывезли. Все. И компьютеры.

— Сейф? 

— Естественно. 

— Много там было? 

Семен печально скривился. 

— Откуда я знаю. У меня же — отпуск! Я же — в Амстердаме! 

Навстречу шли две тонкие девушки в узких секси-штанах: посмотрели, улыбнулись, пошли дальше. Белые шеи, розовые локти. 

Адам обернулся, попытался изучить содержимое секси-штанов. 

— Русские, — одобрительно прогудел он. 

— Любишь русских девушек, — сказал я. 

— О да, — ответил Адам и продекламировал на приличном русском языке: — Ты хорошая! Я люблю тебя! Иди ко мне! 

Я и Семен засмеялись. 

— Наконец ты улыбнулся, — сказал Адам, сотряс меня одобрительным хлопком по плечу, подмигнул Семену и двинулся дальше. 

— На самом деле, — сказал Семен, — ему нравится, когда ты угрюмый. Он тебя ждал. Я сказал ему, что ты занимаешься карате, и он просто дни зачеркивал... 

— Адам! — позвал я. — Сколько ты весишь? 

— Девяносто пять килограммов, — ответил Адам. — Зимой было сто. Летом надеюсь сбросить еще пять—семь... 

— Он сушится, — пояснил Семен. — Хочет перейти в другую весовую категорию. Фанатик. Живет только спортом. Микс-файт, бои без правил.

— Счастливый человек, — сказал я. — Когда мне было двадцать, я тоже жил только спортом.

— Я сказал ему про тебя тоже самое, — признался Семен. — Он расстроился, когда увидел тебя в аэропорту.

— Он думал, что я весь в мышцах? 

Мы с Семеном опять посмеялись. Слава богу, подумал я, человек переключился на другую тему. Чего доброго, и вправду завтра умчит в Москву. За московскими бизнесменами есть такой грех. Уедет отдыхать — и вдруг срывается назад. В конторе проблемы! Груз застрял! Налоговый инспектор нагрянул! 

Хорошо, что с бизнесом покончено, удовлетворенно подумал я и глубже вдохнул сыроватый голландский воздух, пахнущий морской солью, дамскими духами, ванилью, каннабисом, — и закинул голову, и внимательнее рассмотрел удивительное здешнее небо, прозрачно-серое, как бы шерстяное, украшенное в нескольких местах мигающими огнями самолетов, то ли убывающих, то ли прибывающих в местный неописуемо огромный аэропорт: пять часов летишь и еще полчаса едешь, уже приземлившись, пока не доедешь и не нырнешь в стоязыкую человеческую гущу с заметным преобладанием смуглых, узких арабских лиц — глаза-маслины, носы-чечевицы: Голландия переживала нашествие людей из Африки. 

— Адам — наци, — сказал мне Семен вчера. — Тщательно скрывает. По субботам ходит биться с марроканцами куда-то на окраину. Только не говори Злате. 

Злата — сестра Семена — уехала из России в двадцать семь лет, в статусе кандидата экономических наук, имея в кармане четыреста долларов и твердое решение начать новую жизнь. Ее тогдашний жених был уроженцем Чечни и не страдал охотой к перемене мест. Сквозь зубы согласился отпустить свою девушку. Приехал в гости: белый шарф, кашемировое пальто а-ля «Чикаго тридцатых годов»; хотел пожить, как настоящий шейх. Увы, в столице королевства Нидерландов кашемировое пальто никого не возбудило, и официанты при виде белого шарфа не бросались к дорогому гостю, не спешили провести к лучшему столику. Невероятно разочарованный чечен бродил вдоль каналов и мучился: кому бы дать по физиономии? Но никто не бросал косых взглядов, никто не провоцировал, не задевал чести и достоинства, повсюду цвели улыбки, каждый третий юноша был темнокожий, каждый пятый — гомосексуалист, и в конце концов бедолага чечен сам затеял уличную потасовку; ближайшей ночью Злата от греха подальше отправила бойфренда домой за свой счет: сама жила на птичьих правах с учебной визой, не дававшей права на работу, — а уже работала, по ночам мыла полы в магазине; в зале вылета состоялось решающее объяснение, и чечен пропал с горизонта. Спустя время его сменил девятнадцатилетний голландец Адам, тоже не дурак подраться, и вообще — не дурак: уравновешенный малый, сразивший эмигрантку нордическим обаянием. 

Адам не скрывал гордости за свою русскую подругу. Дважды вместе с нею посетил Россию. И не Москву, о, нет, — Семен и Злата отвезли парня на свою малую родину, в тверские дебри, в город Западная Двина, где юному голландскому бойцу была предъявлена «реальная жизнь»: снега и грязи, непроходимые еловые леса, печное отопление, водка стаканами, драки с использованием колодезных цепей и черенков от лопат, хрипло хохочущие аборигены в прожженных телогреях и прокисших валенках, с воровскими партаками на черных пальцах. Затем Семен отдал визит: прокатился в Голландию. В те времена я редко его видел, но когда увидел — не узнал. С плохо скрываемым уважением друг рассказывал о миниатюрной стране, где на велосипеде ездить удобнее и выгоднее, чем на автомобиле, где в музее Ван Гога висят двести его подлинных полотен, где на улицах нельзя курить сигареты, но можно — ганджубас. Договорились съездить вдвоем. Я давно забросил коммерцию, отрастил по этому поводу бороду лопатой, зарабатывал сценариями для кино, считал каждый грош, — но ради Амстердама накопил; собственно, главная выгода свободной профессии заключается именно в свободе перемещения. 

— Голландец, — говорил мне Семен, показывая глазами на огромную спину Адама. — Это надо понять. В школу из дома плавал на лодке. С двенадцати курит ганджу. Год курил, потом резко завязал — и в спорт ушел. Я видел фотографии — тощий мальчик, уши торчат. Решил стать бойцом. Разработал программу: три года набираю вес и штангу ворочаю. Расширяю плечи и грудь, укрепляю тело ниже спины, где центр тяжести. Потом начинаю сгонять вес и вырабатываю навыки мордобоя. Тринадцатилетний сопляк составил программу на пять лет вперед и строго ей следовал! Точно так же они выращивают тюльпаны. И коноплю. И коров. И футболистов. Составил программу — и вперед... Белки, углеводы, витамины... 

Пятиэтажный, шоколадно-бурый, до блеска вымытый Амстердам гудел. Редкая толпа похохатывала, повсюду в открытых улыбках обнажались идеальные зубы; щеки светились розовым гастрономическим румянцем; все или почти все красивые, все — яркие, все — молодые, а если и пройдет какой морщинистый — обязательно тоже удивительный, живописный, тощий как смерть, седые патлы до плеч, хиппан или рокер, и на майке надпись — «Хорошие парни попадают в рай, плохие парни попадают в Амстердам». У белых — трепещущие ноздри гедонистов, темнокожие спорят густыми саксофонными баритонами, арабы двигают свои текучие тела, просачиваются, жужжат и цокают; жмутся друг к другу японцы в масках и перчатках на белых миниатюрных руках; и еще множество мулатов, метисов, квартеронов и вовсе странных существ с азиатскими скулами и негритянскими носами, с кожей цвета йода, цвета бронзы, цвета кофе с молоком. Большинство — дети лет восемнадцати, волосы то свалялись войлочной бахромой, называется «дреды», то выбриты причудливо, то крашены пятнами и перьями. 

Русских было видно сразу: женщины тщательно одеты и накрашены, мужчины набычены. Северные европейцы пьяны от пива и каннабиса, но в меру. Южных мало, южные — бедные; греческому тинейджеру не по карману Амстердам. 

Метрополис, старейшая мировая столица, последний легальный притон западной цивилизации, последний колониальный вертеп — мне, романтику, было хорошо здесь. И даже угрюмый Семен с его угрюмой проблемой не портил мне моей романтической приподнятости. Я был уверен, что уговорю друга. Я слишком хорошо его знал. 

— Сегодня же покупаю билет, — пробормотал Семен. Вид у него был совершенно несчастный. 

— Тогда я выкраду у тебя паспорт, — предупредил я. — Ночью. Мы едва приехали! 

— Ты не понимаешь, — печально сказал Семен. — Ты литератор. Сколько ты написал книг? 

— Двенадцать. 

— Двенадцать книг! — Семен прищурил темный глаз. — Знаешь, как это называется? Жизнь, прожитая не зря! А у меня — не так. Я должен каждый день себе доказывать: вот, у меня есть бизнес, я заколачиваю бабло, я умею, я не лузер, я крутой... 

— Семен, — сказал я. — Но ведь ты и вправду крутой. При чем тут бизнес? Брось его. Он слишком опасный. Торговать наличными деньгами — это забава для мальчиков. 

— Ты не понимаешь! Уровень риска можно контролировать. Нас пятеро, и я самый старый. И самый опытный. Я в нашей команде — мысль. Я — гуру, понял? Я написал программу! Семь банков, два десятка счетов. Миллионная схема в одном маленьком ноутбуке! Я вот этими руками все создал! Видимо, действие наркотика прекращалось: Семен уже сверкал глазами и повышал голос. Адам обернулся и спросил: 

— Вы ругаетесь? 

— Нет, — сказал я. 

— Не обращай внимания, — сказал Семен. — Он думает, что мы сейчас выхватим финские ножи и начнем резать друг друга. Он только этого и ждет. Мы же — русские. Мы должны рычать и сверкать глазами. — Семен глухо зарычал и сверкнул глазами. — Когда он узнал, что я не пью водку, он был страшно разочарован. Он очень надеялся, что родной брат невесты будет настоящий русский. Коричневые зубы, уголовное прошлое, — ну, ты понял. Потом я рассказал ему про тебя. По глазам видел: он в восторге. Если брат невесты — не настоящий русский, может быть, хотя бы его друг, писатель, оправдает надежды? И вот — ты прилетел... 

— И не оправдал, — сказал я. 

— Да. 

— Как же нам отстоять честь Родины? 

Давай я хотя бы научу его двум-трем распальцовкам. 

Семен мрачно кивнул. 

— Научи. У тебя впереди целая неделя. 

— А ты вернешься назад? 

— Конечно. 

— Идиот. Сестру обидишь. 

Семен пожал плечами. 

— Она не обидчивая. Она поймет. Это ты не понимаешь. Мы живем там — она живет здесь. Она планирует новогоднее путешествие в августе. Она купила велосипед, и ее работодатель тут же компенсировал расходы. Закон! Борьба за экологию! Европа! Сестра поймет. — Семен шмыгнул носом. — Если моя фирма лопнет, я останусь с голой задницей. Если ее фирма лопнет, она не потеряет ни гроша. Ей все компенсируют из специального фонда... Мне стало жаль и Семена, и его сестру, и себя. Мы все любили друг друга, я — Семена, он — свою сестру и ее жениха, мы любили своих жен, отцов и матерей, детей, товарищей, соседей, мы с особенным удовольствием любили своих врагов, — но у всех по неизвестной причине было ощущение, что мир не любит нас. Мы любили всех — и одновременно в чем-то подозревали, и мир точно так же подозревал нас в чем-то; мы жили с этим чувством до тех пор, пока не стали ездить на Запад. Там это особенное чувство пропадало. Там нас никто ни в чем не подозревал. В Амстердаме, в Нью-Йорке, в Мюнхене, в Барселоне — отпускало, расслабляло, становилось свободно. 

— Семен, — позвал я. — Но ведь ты сам сказал: кроме тебя, там еще четверо. Как-нибудь разберутся. Откупятся. 

— Откупаться от ментов, — сказал Семен, — тоже уметь надо. Твердых цен давно нет. Один и за сто тыщ не уйдет, а другой — за двадцать пять договорится. Молодые ребята, едва за тридцать — как они договорятся, о чем? 

— Эх, — сказал я. — Прилетели в Амстердам — а разговоры все московские. Очень глупо. Давай выкурим еще один джойнт и все обсудим. 

Адам тут же обернулся и спросил: 

— Хотите курить еще? 

— Нет, — ответил Семен. — Завтра мне нужна ясная голова. 

— Лучше сделай наоборот, — сказал я. — Перед вылетом накурись самого крепкого гашиша. Прилетел в Москву — и сразу на допрос. Sorry, гражданин майор, I’m stoned. Что вы себе позволяете, крикнет гражданин майор. 

Привлеку! Никак невозможно, ответишь ты. Вещества употреблены в Голландии, там это можно... 

Семен разозлился. 

— Пошел ты, — сказал он, дернув углом рта. — Мне не смешно. Я полгода собирался. Прилетел — и вот, на второй день такой экспириенс. Замолчи и дай мне погоревать. Я сам успокоюсь. Все обдумаю — и приму решение. 

— Согласен, — сказал я. — Мир. Дай я тебя поцелую. Семен замахал руками и едва не толкнул проходящего мимо человека с фиолетовыми волосами. 

— Ни в коем случае! — яростно прошептал он. — Адам подумает, что мы педерасты. И мы окончательно уроним честь Родины. 

Пошли курить. 

Кофе-шопы, как я понял, принадлежали различным местным этническим сообществам. Были забегаловки для марроканцев — битком забитые, соответственно, марроканцами. Были заведения, где расслаблялись, положив головы друг к другу на колени, выходцы из Суринама. Были китайские, индийские, турецкие точки. Были, наконец, места, где заправляли местные: лохматые мальчишки с румяными сообразительными физиономиями. 

И у белых, и у черных, и у желтых, и у смуглых были замечательно живописные деловые ужимки, а за колченогими, прожженными во многих местах столами — дешевыми пластиковыми или деревянными столами — сидели их клиенты, разновозрастные плохиши всего мира, главным образом юные; повсюду разлохмаченная джинса на бедрах и полотняные фуфайки с портретами Бен Ладена и Че Гевары, с надписями, прославляющими мафию, оральный секс, фильмы Тарантино и самого Тарантино. Продавец, свернувший нам папиросу, имел на груди надпись: «НАХЕР GOOGLE! СПРАШИВАЙ МЕНЯ!». 

Все вместе напоминало оживший сон старшеклассника, идеальный Праздник Непослушания. Я был очень доволен. Я даже не стал курить, чтоб не выходить из состояния эфирной, поэтической иронии; Семен и Адам выдули порцию на двоих. В результате Семен перебрал дыма, побледнел и вспотел; купил и сразу выпил бутылку колы; выбежал на улицу — подышать. Когда, спустя несколько минут, я вышел следом — мой друг ходил вдоль стены и разговаривал сам с собой. Увидев меня, тут же прервал шизофреническую дискуссию. Выпятил подбородок, метнул жаркий взгляд. 

— Говоришь, давай позвоним следователю? — спросил он. — Хау ду ю ду, гражданин начальник? Не извольте гневаться, я сей момент прилечу и дам показания? — Семен изобразил плечами и шеей холуйский изгиб. — Типа, это весело — звонок из Амстердама? Из кофе-шопа — в ментовской кабинет? Нет. Это он должен мне звонить. Как здоровье, Семен Юрьевич? Есть ли минутка, Семен Юрьевич? Могу ли задать вопросик? Они же все живы — благодаря мне! Я первую фирму зарегистрировал в девяностом году. Я был щенок двадцатилетний. Еще никто не знал, что такое фирма и как ее регистрировать — а я уже знал и делал. Налоги платил... Декларации сдавал... Вот мои доходы, вот мой юридический адрес... 

Я был из первых! Что такое компьютер? Что такое расчетный счет? Спросить было не у кого. Учебник американский, переводной, купил на лотке, за ночь прочитал — ура! Знаю! Включил, нажал — работает! Все они на мне тренировались. Налоговые инспекторы. Борцы с преступностью. А я... Всего-то хотел — сам себя кормить... Сам себе босс, сам себе клерк... Мало имеешь — напрягись, и будет больше. Устал — сам себя в отпуск наладил. Вот так я хотел... Менты, фискалы, чиновники — тыкались в меня, как слепые котята. На мне они первые зубы наточили! 

Я ветеран! — где моя медаль? За заслуги перед отечеством? За то, что был первым мешком для битья... 

Я не нашел, что ответить. Да и не искал. 

Адам вышел из стеклянных дверей и поинтересовался: 

— Опять ругаетесь? 

— Да, — сказал я. — Но уже заканчиваем. 

Я убью его, если он не перестанет. Проткну пальцем горло. Выброшу в канал. Злате скажу, что брат срочно улетел в Москву. 

— Он шутит, — сказал Семен Адаму. 

— Я понял, — добродушно ответил Адам. — Может быть, Андрей пойдет со мной в зал? Завтра? Спарринг, три раунда по три минуты... 

— Три раунда? — изумленно спросил я. — Невозможно. Ты молодой, я старый. Ты большой, я маленький. Абсолютно невозможно. 

— Не разочаровывай его, — попросил Семен. — Сходи. Погреми костями. Адам смотрел невозмутимо — но с надеждой. Его шея была в два раза толще моей. О том, чтобы вставать в спарринг с двадцатилетним, увитым мышцами, молочно-розовым двухметровым юношей, не могло быть и речи. 

— Малыш малышом, — сказал я, — а шмаль дует, как паровоз. Договоримся так. Завтра ты не полетишь в Москву — а я встаю биться с Адамом. Насчет трех раундов не знаю, но две минуты постараюсь продержаться. Идем в зал все трое. Нет, четверо. Еще Злату позовем. Семен посмотрел на меня с презрением. 

Сунул руки в карманы и отошел к краю тротуара, чтобы сплюнуть, но рядом пролегала велосипедная дорожка, еще более аккуратная, чем сам тротуар; Семен не позволил себе опоганить стерильно-чистое пространство. Вернулся печальный. 

— Торгуешься, — сказал он. — Кто из нас бизнесмен? 

— Оба. Только я уже завязал. 

Семен улыбнулся. Сутулый, длинный, ломкий, лицо сухое, глаза лихорадочные. 

— Не переживай за меня, — сказал он. — Никуда я не полечу. Останусь на всю неделю. Как планировал. Следователю позвоню завтра утром. Или не позвоню. Как захочу — так и будет. Я ветеран, понял? Я под следствие попадаю, — Семен закатил глаза и быстро стал загибать пальцы, — в пятый раз за последние десять лет. Нет, в шестой! Разберусь. Пойдем еще воды выпьем. 

— Стой тут, — сказал я. — Дыши носом. Я принесу тебе воды. 

— Стойте оба, — сказал Адам. — Русский язык трудный, но я почти все понял. Я принесу. Там есть фруктовые смеси. Маракуйя с апельсином. Манго. Очень вкусные. Хотите? 

— Да, — ответили мы с Семеном в один голос. Белый датч вперевалку развернулся. 

— Подожди, — позвал Семен. 

— Покажи спину. 

Адам смутился. 

— Покажи, — повторил Семен. — Пусть Андрей увидит, что ты серьезный парень. 

Адам задрал рубаху на спине. С левой стороны ниже лопатки крупными русскими буквами было выведено: 

Я родился где-то под забором 
Черти окрестили меня вором 
Мать родная назвала Романом 
И пошел я шарить по карманам. 

— Сам нашел, — объяснил Семен и улыбнулся с нежностью. — В интернете. Русских букв не знает. Перерисовал — и отнес татуировщику. Вот как любит человек нашу культуру. 

Адам ушел. Когда открыл дверь кофе-шопа, изнутри выкатились клубы серо-зеленого дыма, и по улице пронеслась волна сладкого конопляного запаха; у меня закружилась голова. 

— Хороший парень, — сказал Семен. — Они со Златой подходят друг другу. 

— Слишком молодой, — сказал я. 

— Это не он молодой, — ответил Семен. — Это мы взрослые. Не старые — взрослые. Он еще не знает, что взрослеть — это наслаждение. Одно из высших. Лучше, чем деньги и секс. Лучше, чем любой наркотик. Кто умеет жить взросло — тот счастлив. 

Ранним утром следующего дня — пока я спал — Семен тихо собрался и уехал в аэропорт. Потом рассказывал, что попал на допрос только через месяц — хотя звонил следователю каждый день. Уголовное дело замяли. 

Через полгода Семен крепко поругался с компаньонами и вышел из дела. Через год его сестра застала Адама с женщиной и отхлестала обоих ремнем. По-русски, больно. Отстояла честь Родины. Адам пытался оправдаться. 

Доказывал, что всему виной — фармакология (в попытке сбросить вес юный викинг стал употреблять амфетамин и в роковую минуту не смог совладать с приливом возбуждения). Но Злата его не простила.

Комментариев ещё нет
Комментарии могут оставлять только авторизованные пользователи.
Для этого войдите или зарегистрируйтесь на нашем сайте.
/
Возможно будет интересно

Жнец-2: Испытание

Шустерман Нил

Мифы об уходе за лицом и волосами

Новикова Кристина Артуровна

Конец банковского дела

Макмиллан Джонатан

Чужак

Фрай Макс

Не мешки

Фрай Макс

Зов пустоты

Шаттам Максим

Лабутены для Золушки

Корецкий Данил Аркадьевич

Король шрамов

Бардуго Ли

Верь мне

Делейни Джозеф

Восстание королевы

Росс Ребекка

Возроди меня

Мафи Тахира

Подпишитесь на рассылку Дарим книгу
и скачайте одну из 100 книг бесплатно Подпишитесь на рассылку и скачайте одну из 100 книг бесплатно
Напишите свой email
Нажимая на кнопку, вы даете согласие на обработку персональных данных и соглашаетесь с политикой конфиденциальности