Оправдание черновиков

5 причин прочитать книгу:

1. Георгий Адамович — один из лучших эссеистов и литературных критиков русского зарубежья.
2. Это не столько монолог об эпохе и литературе как одном из ее срезов, но диалог с эпохой — годы эмиграции, осознание невозможности прежней жизни. И прежней литературы.
3. В названии «Оправдание черновиков» и метафора, и искренний метод. Заметки о классиках и современниках автора, жившего в первой половине ХХ века, но не поверхностные штрихи и широкие мазки.
4. Адамович пишет об исчерпавшей себя литературе, но не оставляет места безнадежному финалу. Его тексты — это многоточие, мостик между его современностью и нашей.
5. Составитель сборника, а также автор предисловия и комментариев — литературовед и писатель Сергей Федякин.

Цитаты:

«По самой природе своей литература есть вещь предварительная, вещь, которую можно исчерпать. И стоит только писателю возжаждать „вещей последних“, как литература (своя, личная литература) начнет разрываться, таять, испепеляться, истончаться и превратится в ничто. Может убить ее ирония».

«Иногда думаешь: неужели это совершенно невозможно? Неужели все это исчезло навсегда, и нельзя никак, никаким способом все вернуть в России к тому состоянию, о котором многие в эмиграции так горько и бескорыстно мечтают?»

«Если можно видеть будущее, хотя бы только один-единственный раз увидеть его, значит, будущее где-то есть: есть. Нельзя видеть того, чего нет. Если кто-нибудь видел будущее, значит, оно уже существует (но еще не дошло до нас или мы не дошли до него). Машина мироздания, очевидно, дала перебой, осечку, и в образовавшуюся на миллиардную долю секунды трещинку мелькнуло что-то, к данному времени не относящееся. Как на кинематографической ленте: сцена из другого эпизода».

«Да, от Блока многое уцелело, осталось в русской поэзии навсегда. Но дух эпохи выветрился, обертона ее, особые ее веяния, ее трепет, ее надежды — это теперь неуловимо. А Блок был сердцем и сущностью эпохи, и теперь стихи его уже не те, не таковы, какими когда-то были».

«Вероятно, судьба русской поэзии в эмиграции — по крайней мере парижской ее „ноты“ — была бы иной, если бы иначе сложились исторические условия. Вероятно, эта злополучная, мало кого из современников прельстившая „нота“ была бы громче, ярче, счастливее, увлекательнее, не одушевляй и не связывай нас сознание, что „теперь“ или „никогда“... А при такой альтернативе дело почти всегда решается в пользу „никогда“, о чем мы не сразу догадались».

«О поэзии, в особенности о новых поэтах Бунин говорил неохотно, по-видимому, чувствуя холодок, прочно установившийся вокруг тех стихов, которые писал он сам. Реванш его над былыми соперниками-прозаиками не распространился на поэзию, и если, скажем, Бальмонт, когда-то гремевший, давно утратил обаяние, то иначе обстояло дело с Блоком. Бунин знал, что, сколько бы ни возникало о Блоке споров, верховное его положение в русской поэзии нашего века поколебать трудно. И это его раздражало».

«Поздний парижский рассвет. В окно врывается ветер, разбрасывает на столе бумаги. Пахнет чем-то совсем не городским, а свежим, влажным, вероятно океанским. Небо все в клочьях, в бледных, холодно-голубых просветах... Как хороша жизнь. Какое чудо — жизнь».

«Было в России два подлинно религиозных поэта — Лермонтов и Некрасов. Но Лермонтов — это метафизика христианства, темное, ночное небо христианства, а Некрасов — мораль христианства, в тональности „Господи, воззвах к Тебе, услыши мя“. У одного только Некрасова, ни у кого больше, нестерпимая рифма „любовь-кровь“ звучит как нечто незаменимое».

«Платоновский миф об Атлантиде не дает людям покоя. В наше время более, чем когда бы то ни было, он тревожит сознание. Нет месяца, нет недели, чтобы об Атлантиде не вспомнили. То анкета, то слухи о научной экспедиции на дно океана, то просто догадки о том, какое было это поглощенное волнами царство...»

«Имя тебе непонятное дали.
Ты — забытье.
Или, точнее, цианистый калий
—Имя твое».

«Есть, несомненно, странные слова,
Не измышленья это и не бредни.
Мне делается холодно, едва
Услышу слово я „последний“.
Последний час. Какой огромный сад!
Последний вечер. О, какое пламя!
Как тополя зловеще шелестят
Прозрачно-черными ветвями...»