Корни японского солнца

5 причин прочитать книгу

1. Путешествие по Азии XX века. Книга работает как интеллектуальный гид: через тексты Пильняка раскрываются культура, традиции и образ мышления стран Востока.
2. Восток, понятный европейскому читателю. Пильняк переводит сложный культурный опыт на универсальный язык — его «орнаментальная» проза превращает наблюдения в поток образов и искренних ощущений.
3. Возвращенное литературе имя. После трагической гибели в 1938 году Пильняк был надолго забыт — сегодня его тексты читаются как заново открытая классика XX века.
4. Автор с международным признанием. Еще при жизни произведения Пильняка издавались во многих странах мира, в том числе в Англии, Америке, Японии, Германии, Франции и многих других.
5. В одном ряду с главными прозаиками ХХ века, такими как Андреем Платоновым, Евгением Замятиным, Исааком Бабелем и Юрием Олешей.

Цитаты

«И тогда еще я думал, что надо написать рассказ, как Япония — затянула, заманила, утопила, зарубила иностранца, точно болото, точно леший, что ли: — всем сердцем я хотел проникнуть в душу Японии, в ее быт и время, — я видел фантастику быта, будней, людей — и ничего не понимал, не мог понять и осмыслить, — и понимал, что вот эта страна, недоступная мне, меня засасывает, как болото, — тем ли, что у нее на самом деле есть большие тайны, — или тем, что я ломлюсь в открытые ворота, которые охраняются полицией именно потому, что они пусты. Та тема, которую ставили себе все писатели, побывавшие в Японии, тема о неслиянности душ Востока и Запада, о том, как человек Запада засасывается Востоком, деформируется, заболевает болезнью, имя которой „фебрис ориентис“, что ли, — и все же выкидывается впоследствии Востоком, — эта тема была очередною и у меня».

"Утверждают, что люди Востока мыслят, кроме наших способов мыслить, еще иероглифами. Не знаю. Если это так, то это только лишний плюс их мыслительного аппарата. «...ты спрашиваешь, как я себя чувствую в Японии, — кроме того, что все кругом меня таинственно и чудесно, что каждый новый день несет мне новые невероятности, которые я осмысливаю величайшими головными болями, — кроме всего этого, слагающегося из вещей, лежащих перед моими глазами, — мои ощущения, мое состояние в этой таинственной стране определяется еще тем, что я оказался глухонемым и безграмотным человеком. «Поистине я безграмотен. Я не могу написать письма и надписать адреса на конверте. Я не могу прочитать ни одной вывески, даже названья улиц, — и, стало быть, я не умею написать даже адреса того дома и той улицы, где я живу, т. е. я не знаю, где я живу. Нечего говорить о газетах, где даже статьи обо мне я воспринимаю, как дикарь, тем, что там напечатана моя фотография».

«...я поехал в Японию не только потому, что я хочу рассказать о Японии в России, и не только потому, что в Японии я хотел рассказать о России. Основная цель моей жизни — писательство, — формование тех эмоций и образов, которые прошли через мое сердце и через мой ум, — формование их в рассказах и повестях, — формование по тем принципам, что искусство, как все прекрасное, вечно присуще человеку, — и писатель над бытом и временем, прорываясь через них, должен стремиться к тому, чтобы его творения жили не только сегодняшний день. — И я должен сказать, что это мое путешествие в Японию, вне зависимости от тех знаний, которые я приобрету знанием Японии, — дало мне огромный короб таких эмоций и переживаний, какие не сможет дать ни один университет ни сотня прочитанных умнейших книг».

«Но за десятком тысяч километров на восток от Европы жила и живет страна, сверстница прабабки европейской цивилизации, той цивилизации, которая дохозяйничивает всем земным шаром. И теории Шпенглера — рушатся, — рушатся потому, что никому из европейцев неизвестная страна, лежащая на островах, не остывших еще от вулканической деятельности земли, страна, знающая в своей истории национально-монастырское затворничество на два столетия, как раз те, которые дали мощь Европе, — страна, которая, казалось бы, окончательно объизвестняковилась и, по Шпенглеру, умерла, — вдруг, неожиданно для мира, каких-нибудь шестьдесят лет тому назад бывшая в феодальном затворе, — вышла на мировую арену молодой, здоровой, сильной, бодрой, организованнейшей державой, — неожиданно для мира в каких-нибудь тридцать лет стала великой державой в том смысле этого слова, как его понимают европейцы, — европейски-великой державой. Тысячелетний быт, создавший свою особливую ото всех народов мораль, этику, эстетику, не оказался препятствием для западноевропейской конституции, заводов, машин и пушек — и всего, что стоит за ними».

Отзывы

«Произведения Пильняка так напряжены, так насыщены мыслями и ощущениями, что полностью воспринимать их может только тот, кто сам находится под высоким напряжением. Пильняка нужно читать и перечитывать».

Борис Борисович Андроникашвили-Пильняк