Как жаль, что так поздно, Париж!

«Проза Алексеевой написана с азартом человека, которому не терпится поделиться своим открытием и болью. Ощущение достоверности случившегося усиливает наш интерес и доверие. Конфликт повести затрагивает нерв нынешнего промышленного бытия, затрагивает достаточно смело».

Даниил Гранин

«Она и была такой — редкой, ручной выделки Личностью. И только потом журналистом, писателем, поэтом. „Пожитым человеко“», как говорила придуманным ей же словом".

Вячеслав Недошивин

Цитаты

«Спасибо всем, кто был со мной в те годы. Мы помогли друг другу сохранить „душу живу“. Она и осталась живой, душа. Не очерствела. А как ее ломали внешние и внутренние беды! И не только беды, но и соблазны: чуть‑чуть отступиться — и прожить полегче. Стало ли кому‑то легче? Пожалуй, никому. Зато осталось, смею надеяться, навсегда, родство душ».

«Двадцатые‑тридцатые годы теперь уже прошлого века — какая‑то загадка в них. Особенно в женщинах. Ахматова пишет, что, когда арестовали Мандельштама, в дом к Надежде Яковлевне „женщин в тот день приходило много. Мне запомнилось, что они были красивые и очень нарядные — в свежих весенних платьях“. Это май 1934 года. Вот эти женщины в весенних платьях посреди Москвы (Нащокинский переулок, мои места!). А вокруг — террор (не нынешний, а тот, государственный). И живут на дачах, качаются в гамаках, принимают гостей... Всюду жизнь? Или — всё то же мужество жить?»

«Мужество жить... Когда в родной „Комсомолке“ на тебя, вернувшуюся, новые мальчики и девочки смотрят как на прошлогодний снег, что давно сошел. Жаль, что нет такой номинации: „Терпение“. Оказывается, и журналисту в России, а не только писателю, что общеизвестно, следует жить долго. Набираться терпения и ждать, когда слетит шелуха и вновь откроется, блеснет, как луч солнца на стене, смысл истинного, вечного. А что вечно? Конечно, человеческая суть, явленная в судьбе, в поступках, в душе, если угодно».

«Ночью ему приснились стихи. Он знал, что не он их написал, и все‑таки это были его стихи, и счастливое сознание их совершенства пьянило и радовало. В первые секунды пробуждения он еще помнил их, но они сейчас же уплыли, растаяли. В луче солнца, падавшем из балконной двери, сидел котенок и неумело пытался помыть лапкой мордочку, при этом все время заваливаясь набок».

«Екатерина Дмитриевна, когда гостья ушла, развязала бечевки и сняла бумагу, в которую была завернута картина. Знакомое светлое небо и серый мокрый цвет дощатой изгороди... Нет, все‑таки жизнь была не зря. Были страсти, муки и сомнения, и бессонные ночи... Но и этот серенький день в Городне, когда небо над колокольней вдруг просветлело, и он схватился за кисти, чтобы удержать в памяти и, главное, в руке этот, теперь уже недостижимо далекий и все же никуда не исчезнувший миг».