Сборник рассказов «Свои» выходит в середине марта.

В моем владении много людей — живых и мертвых, много драматичных сцен и никчемных сценок. Чья-то фраза, не обязательно ошеломительная, какая-то ситуация, не обязательно знаменательная… Где же это было? В том давно не существующем кафе у Чистых прудов (и память высвечивает выпивох за соседним столиком), в вагоне метро на перегоне от «Спортивной» к «Университету» (вижу пассажира напротив — на кого же он похож? на моего деда, которого я не знал?). Всё отчетливо, как в кино. Память может истолочь в прах вчерашний день, но вдруг всплывает дальняя даль — и уже от тебя не отстает. Помнить всё — звуки, запахи, цвет, общий план, топографию случая! Какое это мучительное и радостное сумасшествие!

Память – головоломка.
Память – наставница.


Новый сборник малой прозы Сергея Шаргунова – книга памяти и ее парадоксов. В фокусе – жизни, судьбы, существующие в виде мысли, в виде случайного электрического промелька, управляющего временем, воскрешающего ушедших, сулящего бессмертие. Вчерашний день – в дымке, но вот – звук, запах, цвет, и дела давно минувших дней вдруг встают кадр за кадром, «жилка к жилке», «одним цветущим великаном», отсылая в бесследно пропавшее прошлое, примиряя с минувшим, наставляя о настоящем. Сборник малой прозы Сергея Шаргунова – книга близости. «Свои» – проза очень личная, местами горькая, и вместе с тем узорная, летящая, подвижная. От знаменитых предков автора – до тех, кто просто был рядом. От фантастических приключений – до семейных тайн. От ожившего кино – до возможного только в жизни. От сгинувшего во льдах покорителя Арктики – до школьной учительницы, до женщины на картонках палаточного городка в 90-м, до кружки эля с Энгельсом, до наглого депутата и робкой северокорейской официантки. Потому что все свои. Потому что всех жалко.

Книга Сергея Шаргунова «Свои» будет издана «Редакцией Елены Шубиной» в марте 2018 года.

Цитаты из книги:

Ложка-поводырь. Пробираюсь за слабым серебристым свечением сквозь ночь истории, по узкому подземному ходу. Вдыхаю запахи почвы, корней и одновременно архивов, бумажной ветоши. Душно, тревожно, но милый свет странного фонарика манит все далее.



— В бой! За Русь! — возглашал истошный Петюня, младший Охапкин, норовивший вырваться вперед и сквозь обстрел кубарем броситься в ворота, под ноги к противнику, весь побелевший.
Его отшвыривали.
— С нами бой! — кричал он хрипловато.
— Бог! — сурово поправляла сестра Маша, отряхивая сахарную вату его шарфа и смешную розовую шапочку, похожую на кулич в глазури.



Хочется написать книгу под названием «Всех жалко». Есть такое стеклышко, через которое каждому, даже извергу, доводилось смотреть на мир хоть разочек. И если бы в момент ожесточения поменять человеку глаз, подуть в ухо каким-то заветным словом…



Мы не целовались. Въезжали в сентябрь на своих велосипедах. В город, в разлуку, в привычную суету, в жизнь, которая вот-вот исчезнет, в будущее, которое не возникнет. Его, это будущее, сложившееся и зрелое, как август, не взяли с собой, забыли за поворотом, и оно ноет там, и бродит, и никогда не оставляет в покое.