Мороз по жести

Пять причин прочитать:

1. Новый роман Андрея Рубанова, известного прозаика, кинодраматурга, автора романов «Патриот», «Финист — Ясный Сокол», «Хлорофилия», «Сажайте, и вырастет» (литературная основа фильма «Коммерсант»), «Человек из красного дерева», лауреата премий «Ясная Поляна» и «Национальный бестселлер».
   
2. Необычная атмосфера книги и авантюрный сюжет: ожившие деревянные святые, музейное ограбление, древняя богиня, современная художница и Ростов Великий.
3. Славянское фэнтези с философской подоплекой: за мистикой скрываются вопросы о памяти, жизни, смерти и о том, властен ли человек над собственной судьбой.
4. Книга, в которой сталкиваются два мира — православная традиция и языческое прошлое. И они не просто существуют рядом, а вступают в настоящее противостояние.
5. Многослойный увлекательный роман, который соединяет историю и современность, славянскую мифологию и магический реализм. Здесь есть и мистика, и криминальная интрига, и юмор, и размышления на вечные темы.

Цитаты о романе:

«В последние годы Рубанов все чаще обращается к фольклору, язычеству и народной культуре, исследуя, как древние мифы продолжают жить внутри современного человека. „Мороз по жести“ станет еще одним звеном в этом большом авторском проекте, где фантастическое служит способом разговора о вере, памяти и природе человека».

Наталья Ломыкина

«Основная тема будущей книги — сопряжение и противостояние язычества и православного христианства».

Андрей Рубанов

Цитаты из романа

«Ростов-то — город потаённый, а уж Вепрева Пустынь вообще укромина, яма глухоманная... Так у нас устроено, стало быть, с умыслом! Чем дальше от суеты-то — тем лучше для нас, деревяшек! Верней, так раньше было, триста лет так было, а теперь вот — хожу и думаю: хватит нам таиться, нельзя так дальше».

«Мы — живые, но мы не настоящие, а лишь изображения настоящих, и понимание этого губит на корню всякую попытку возгордиться. Как гордиться, чем гордиться, если весь ты — лишь тень того, кто был до тебя?»

«Я никогда не состарюсь, мне всегда будет столько, сколь сейчас. О чём думал мой отначальник — я ничего не знаю, не помню. Всё, что я знаю, я знаю из церковных летописей. Указанные в них факты я сопоставил с трудами профессиональных историков. Вышло скудно, но по крайней мере связно. Я мыслю себя как самостоятельное существо. Пусть я копия — но жизнь у меня своя».

«Система — это своего рода языческий бог: он не любит человека, он не умеет любить, он может лишь его использовать. И теперь наш народ на перепутье. Мы не можем не пользоваться телефонами и компьютерами — Система узнала о нас и теперь будет нас просчитывать, как всех прочих. Не исключено, что Система заставит нас выйти из тени и открыться живому человечеству, но пока мы к этому не готовы».

«— Идололатики, — пояснил Владимир для жены, — так будет „язычники“ по-гречески».

Гита не знала греческого, попросила повторить, муж повторил, и Гита за ним повторила, и оба засмеялись; меж ними чувствовалась любовь искренняя, свежая, не сугубо плотская связь, а дружеская, да ещё духовная«.

«До того приятно было Авраамию смотреть на этих двоих, молодых, ярких, умных, что рана снова перестала болеть.

Так-то любовь и действует, великая войма в ней есть, самую сильную боль утишает».

«— Старая технология, — продолжал Поляков. — Вот я пытаюсь воссоздать... Называется „мороз по жести“. Потом этими листами обивали сундуки и двери. Очень необычно, при разном освещении — разный вид, разный цвет. В наших краях солнца мало, люди жили при свечах, при лучине, вот и придумывали всякие способы, чтобы порадовать глаза».

«Но как нагревать, как наносить кислоту — ещё раз говорю, — надо знать. Практических пособий никаких нет, навык передавался от мастера к ученику — короче говоря, тоже волшебство. Хотя имеет научное объяснение. Так и любое другое чудо: если поискать, всегда найдётся объяснение».

«Поднимается из воды город Китеж. Ты попробуй тут поживи, и увидишь. Все мы тоже тут — из воды и из ила. Не боимся мы ни беды, ни могилы. Может, снега нам поддадут, может, грязи. Может, в тину мы перейдём, захлебнёмся. Может, сгинем, совсем помрём — но вернёмся».

«Мы — другие, мы смотрим на мир Божий очень широко. Это наш долг. Как наши отначальники смотрели, вот так и нам надо смотреть. И надо верить в Божий промысел.

И в мир, сказал я. И в любовь. И чтоб цвели все цветы».

«Ну, усмехнулся Можайский, цветы цветут — нас не спрашивают. А мир сам собой не установится, мир надо хранить. Утверждать надо его».