Жёстко и угрюмо

Цитаты:

«В детстве я хотел быть Фёдором Достоевским, в юности — Джорджем Соросом, за что и пострадал.
Но с друзьями мне везло, а с Семёном повезло особенно. Мы познакомились в общежитии студентов МГУ на просмотре фильма Алана Паркера „Стена“, а спустя неделю уже создали совместный бизнес по выколачиванию карточных долгов. Потом были и другие затеи, столь же респектабельные.
Мы много сотрудничали и хорошо зарабатывали. Нас смогла разлучить только Генеральная прокуратура Российской Федерации».

«Март получился в этом году злой и безжалостный: то льдом закуёт, то бесовскими ветрами просвищет, московская климатическая свистопляска, невозможно соскучиться; на третий день весны я купил себе меховые перчатки. Мне нравится всё злое и безжалостное».

«Мы держали в хате „масть“, то есть власть; четверо нас было. Один сидел за убийство с особой жестокостью, второй — за вооружённое ограбление, третий — за контрабанду палладия. Четвёртым был я, обвиняемый в хищении полутора миллионов долларов.
Мы были разные, но придерживались одинаково дикарских взглядов. Мы считали, что хлеб надо делить, врагов — убивать, а женщин — любить и оплодотворять».

«Когда я вернулся в номер, она ещё спала. Будить не стал. Для мужчин, которые будят своих женщин, в аду есть особое место».

«Она проходит мимо вас, но на вас не смотрит: сосредоточена на ребёнке.
Дело происходит обычно летом. На ней макси-юбка и какая-нибудь кофта, на голове часто косынка. Лицо точёное, неглупое. Или бледное — или, наоборот, яблочный румянец. Глаза — проницательные. Обувь без каблуков: сандалии, плетёные кожаные ремешки. А младенец — привязан к груди, замотан в кусок цветастой ткани, хитрые узлы вокруг и крест-накрест. Обнимает руками и ногами, уткнулся в мамку. Повернув голову набок, смотрит на вас: спокойный, благополучный; чтоб я так жил.
Каждый хоть раз видел такую девушку.
Я шёл с беременной женой, и увидел, показал глазами.
— Это называется „слинг“, — сообщила жена.
— Матерь Божья, — сказал я. — У этого, оказывается, даже есть название. Я думал, надо просто взять старую простыню или скатерть, и оторвать половину.
Жена рассмеялась с глубоким презрением к моему невежеству.
— Не трожь святое, — ответила она. — Если я нормально рожу, я тоже буду носить ребёнка в слинге. Тогда ты всё узнаешь».

«В игру меня берут, не спросив имени. „Пацан, играть будешь?“ „Буду!“ — и занимаю позицию левого хавбека.
Играем три, четыре, пять часов, пока из темноты не появляется, в халате и тапочках, старшая сестра владельца мяча; владелец уходит вместе с мячом, матч завершён.
Друзей нет, но ничего, дома у меня книги. А по телевизору — вторая серия „Капитана Немо“. А я, хоть и деревенский, но ловок и хитёр: у меня под рукой первоисточник, внимательно прочитанный и перечитанный роман Жюля Верна „20 тысяч лье под водой“, и я получаю двойное удовольствие, сравнивая кинематографический подводный корабль загадочного капитана — и его литературный прообраз».

«— Хэлло, — доносится из темноты.
Это звучит то ли как „алоха“ — гавайское „здравствуйте“, — то ли как „хэй“, но ещё более напоминает просто хриплый выдох: э, стоять.
— Дай сигарету, — сказали из темноты, то ли по испански, то ли на местном языке; слово „сигарета“ везде одинаковое.
Они подходят метра на два, держась рядом; я их скорее угадываю, чем различаю.
Я ощущаю страх, и понимаю, что эти двое тоже чувствуют мой страх, — возможно, они так развлекаются, пугают приезжих? Для них я не совсем человек — некто вроде марсианина, совершенно посторонний, alien.
Конечно, вряд ли они собираются поужинать мною; последний случай каннибализма в тихоокеанском регионе был зафиксирован сорок лет назад, далеко отсюда, на Маркизских островах.
Я прочитал об этом статью, не далее как позавчера.
Но двое местных из темноты могли не читать ту статью.
Они медлят. Сигареты взяли, но не закуривают».

«Пятиэтажный, шоколадно-бурый, до блеска вымытый Амстердам гудел.
Редкая толпа похохатывала, повсюду в открытых улыбках обнажались идеальные зубы; щёки светились розовым гастрономическим румянцем; все или почти все красивые, все — яркие, все — молодые, а если и пройдёт какой морщинистый — обязательно тоже удивительный, живописный, тощий как смерть, седые патлы до плеч, хиппан или рокер, и на майке надпись — „хорошие парни попадают в рай, плохие парни попадают в Амстердам“. У белых — трепещущие ноздри гедонистов, темнокожие спорят густыми саксофонными баритонами, арабы двигают свои текучие тела, просачиваются, жужжат и цокают; жмутся друг к другу японцы в масках и перчатках на белых миниатюрных руках; и ещё множество мулатов, метисов, квартеронов и вовсе странных существ с азиатскими скулами и негритянскими носами, с кожей цвета йода, цвета бронзы, цвета кофе с молоком.
Метрополис, старейшая мировая столица, последний легальный притон западной цивилизации, последний колониальный вертеп — мне, романтику, было хорошо здесь».

«Хочу солёной воды, хочу прямо завтра сесть на камень и смотреть, как ветер срывает с волн белую пену. Это был не каприз. В сорок два года надо или умереть, или начать жизнь заново. Я некоторое время сомневался, но выбрал второй вариант».

Рецензии:

Маленький сборник из тринадцати рассказов удивительным образом организован. Духовное становление писателя — вершина композиционной пирамиды. Середина ее — история взросления личности. Основание — общечеловеческий план, где через бытовые сценки, как через цветные стеклышки калейдоскопа, явлены главные жизненные концепты: мужчина, женщина, ребенок, род, родина, история.

Анна Жучкова, Журнал «Знамя» 2, 2020