Свернуть меню
Присоединяйтесь к нашим группам в социальных сетях!
МЕНЮ

ПРОЧТИ ПЕРВЫМ — Карлос Руис Сафон « Лабиринт призраков»

21.12.2018


Испанский писатель и композитор. Родился 25 сентября 1964 года в городе Барселоне. Ранние романы автора были ориентированы на подростковую аудиторию.

Начало «взрослого» периода писателя пришлось на 2001 год с выходом «Тени ветра». Этот роман переводился на 30 языков и издавался в более чем 40 странах. Тираж превысил 10 млн экземпляров, а критики называли произведение литературным триллером в лучших традициях Умберто Эко. Следующая книга «Игра ангела» стала самой продаваемой в Латинской Америке.

Творческий язык Сафона совмещает в себе влияние литературной классики XIX века и детектива-нуара в духе Джорджа Пелеканоса, Дэнниса Лихэйна и Майкла Коннелли.

ЛАБИРИНТ ПРИЗРАКОВ

КАРЛОС РУИС САФОН








Его превосходительство

сеньор дон Маурисио Вальс-и-Эчеварриа

и

донья Элена Сармиенто де Фонтальва

с удовольствием приглашают посетить


Бал-маскарад


на


вилле «Мерседес»



в Самосагуас

24 ноября 1959 года

после 7 часов вечера


Любезно просим подтвердить участие, сообщив о своем решении протокольной службе министерства национального образования не позднее 1 ноября













Маскарад

Мадрид, 1959




1

В комнате навсегда поселились сумерки. Портьеры не раздвигали много лет. Более того, полотнища были сшиты между собой, чтобы в щель даже невзначай не просочилось солнце. Медное бра на стене служило единственным источником света, которому удавалось лишь немного потеснить темноту. В его тусклом красноватом ореоле выступали контуры кровати, увенчанной пышным балдахином с прозрачными занавесями. За вуалью угадывались очертания застывшего тела. «Похоже на катафалк», — подумал Вальс.


Маурисио Вальс смотрел на силуэт жены. Элена лежала неподвижно, распростертая на ложе, которое стало ее узилищем последние десять лет, поскольку она была не в состоянии сидеть даже в инвалидном кресле. С годами болезнь, разрушавшая кости доньи Элены, безжалостно искорежила скелет, превратив ее в бесформенный комок страдающей плоти. Распятие из красного дерева взирало на нее с изголовья кровати, но небо в своей бесконечной жестокости отказывалось даровать страдалице избавление, позволив умереть. «Я виноват, — думал Вальс. — Это мое наказание».


Сквозь доносившиеся из сада звуки музыки и голоса тысячи с лишним гостей Вальс слышал натужное дыхание жены. Ночная сиделка встала со стула, стоявшего около кровати, и бесшумно приблизилась к Вальсу. Он не помнил ее имени. Сиделки, нанятые ухаживать за его женой, не задерживались на службе дольше двух или трех месяцев, хотя им платили щедрое жалованье. И Вальс их не винил.

— Она спит? — спросил он. Сиделка покачала головой:

— Нет, сеньор министр, но доктор уже сделал больной укол на ночь. Вечер прошел беспокойно. Сейчас ей лучше.

— Оставьте нас, — велел Вальс.

Она кивнула и покинула комнату, закрыв за спиной дверь. Вальс подошел к постели. Отодвинув кисейную занавеску, присел на край кровати и закрыл глаза, прислушиваясь к неровному дыханию и давая себе время свыкнуться с тяжелым смрадным запахом, исходившим от жены. Его ушей коснулся сухой шорох: она ногтями царапала простыни. Когда Вальс повернулся к ней лицом, приклеив к губам натянутую улыбку надев маску безмятежного спокойствия и нежности, он заметил, что жена лихорадочно смотрит на него горящими глазами. Самые дорогие европейские эскулапы не знали даже названия болезни Элены, а тем более не понимали, как ее вылечить. Эта болезнь изуродовала руки женщины, трансформировав их в узлы ороговевшей кожи, которые напоминали Вальсу лапы рептилии или хищной птицы. Он взял то, что некогда было правой рукой супруги, и встретился с пылающим взором, исполненным боли и гнева. И ненависти, как надеялся Вальс. Мысль, что несчастное существо еще способно лелеять в груди искру привязанности к нему или к жизни, он находил слишком жестокой.

— Добрый вечер, любовь моя. Элена практически лишилась голосовых связок два года назад, и для того, чтобы произнести слово, ей требовалось приложить сверхчеловеческие усилия. Она все же ответила на его приветствие утробным стоном, казалось, исходившим из глубин искалеченного тела, формы которого угадывались под одеялом.

— Мне сказали, у тебя выдался тяжелый день, — продолжил Вальс. — Лекарство скоро подействует, и ты заснешь.

Он не отпустил руку, вызывавшую у него дрожь и отвращение. Каждый вечер повторялась одна и та же сцена. Вальс тихо разговаривал с женой несколько минут, удерживая ее руку в своих ладонях, а она испепеляла его взглядом, пока морфий не утихомиривал боль и ярость, после чего он мог покинуть мрачную комнату в конце коридора на третьем этаже и не возвращаться туда до следующего вечера.

— Пришли все. Мерседес впервые надела длинное платье и, как мне доложили, танцевала с сыном английского посланника. О тебе все спрашивали и передавали наилучшие пожелания.

Соблюдая необходимый ритуал, Вальс сыпал банальностями, не спуская глаз с небольшого подноса, нагруженного металлическими инструментами и шприцами, который стоял у кровати на стальном столике, застеленном красным бархатом. Ампулы с морфием мягко поблескивали в приглушенном свете, словно драгоценные камни. Он запнулся. Элена проследила за направлением его взгляда и теперь в упор смотрела на мужа с отчаянной мольбой, обливаясь слезами. Вальс вздохнул. Наклонившись, он поцеловал жену в щеку:

— Я люблю тебя.

Услышав его слова, Элена отвернулась и закрыла глаза. Вальс погладил ее по щеке и встал. Задернув занавеску, он направился к двери, на ходу застегивая сюртук и вытирая губы носовым платком, который бросил на пол, выходя из комнаты.



2

Незадолго до праздничного вечера Маурисио Вальс пригласил свою дочь Мерседес в кабинет, расположенный в башне, пожелав узнать, что она хотела бы получить в подарок на день рождения. Период коллекционных фарфоровых кукол и сборников сказок давным-давно канул в Лету. От прежней маленькой девочки Мерседес сохранила лишь смех и глубокое почтение к отцу. И она объявила, что мечтает только об одном — пойти на бал-маскарад, который должен был состояться через две недели в поместье, названном ее именем.

— Мне необходимо посоветоваться с твоей матерью, — солгал Вальс.

Дочь обняла его и поцеловала, скрепив негласное обещание, какое ей удалось получить. Еще до разговора с отцом Мерседес выбрала вечернее платье, в нем она собиралась произвести фурор на балу. Восхитительный туалет винного цвета сшили для ее матери в ателье высокой моды в Париже, но донье Элене не довелось обновить его. Платье, вместе с сотнями нарядов и драгоценностей — атрибутами несостоявшейся жизни, той жизни, какую ее родительнице не суждено было прожить, — пятнадцать лет провисело под замком в шкафу в роскошной и заброшенной гардеробной, по соседству с бывшей супружеской спальней, которой давно не пользовались. В течение многих лет, когда все думали, будто девочка спит у себя в комнате, Мерседес пробиралась в спальню к матери, чтобы позаимствовать ключ из четвертого ящика комода, стоявшего у двери. Ночную сиделку, единственную, имевшую дерзость заикнуться о визитах девочки, уволили без церемоний и компенсации после того, как Мерседес обвинила ее в краже материнских часов с туалетного столика. Эти часы она собственноручно закопала в саду, за фонтаном с ангелами. Остальные не осмеливались открывать рот и притворялись, что не замечают ее в темноте, всегда застилавшей покои.

Сжимая ключ в ладошке, девочка проскальзывала посреди ночи в гардеробную матери, просторную уединенную комнату в западном крыле дома, где пахло пылью, нафталином и запустением. Со светильником в руке путешествовала по проходам между стеклянными витринами, заполненными обувью, мех-ми, одеждой и париками. Углы этого мавзолея костюмов и памятных подарков затягивала паутина. Маленькая Мерседес, которая росла как настоящая принцесса в уютном и обеспеченном одиночестве, придумала игру. Она воображала, будто все сокровища гардеробной давно принадлежали сломанной и безобразной кукле, потом ее посадили в темницу на третьем этаже в конце коридора, и теперь она больше не сможет наряжаться в богатые платья из превосходных тканей и украшать себя изумительными драгоценностями.

Порой под покровом ночи Мерседес ставила лампаду на пол, надевала один из туалетов и танцевала в темноте под треньканье старой музыкальной шкатулки. Девочка заводила ее, и шкатулка исправно наигрывала мелодию темы Шахереза-ды. Она испытывала удовольствие, представляя, как отец, по-ложив руку ей на талию, ведет ее в танце по большому бальному залу, а гости смотрят на них с завистью и восхищением. Когда первые лучи зари пробивались сквозь неплотно задернутые занавески, Мерседес возвращала ключ в ящик комода и торопилась улечься в постель, изображая глубокий сон, поскольку ровно в семь часов утра являлась горничная, чтобы разбудить ее.


На балу никому не пришло в голову, что вечернее платье, сидевшее на ней как на картинке, сшили для другой дамы. Играл оркестр, Мерседес скользила по сцене в такт музыке то с одним, то с другим кавалером и кожей чувствовала взгляды сотен гостей, ласкавшие ее с вожделением и страстью. Она знала, что имя ее на устах у всех, и улыбалась, улавливая обрывки разговоров, в которых выступала главной героиней.

Около девяти часов вечера, в разгар праздника, задуманного и готовившегося с размахом, Мерседес неохотно покинула танцевальную сцену и направилась к парадной лестнице главного дома. Она лелеяла надежду пройти с отцом хотя бы один круг танца, но он не спустился к гостям, и в парке его пока не видели. Дон Маурисио взял с дочери обещание, что в девять она вернется к себе в комнату, лишь при этом условии позволив посетить бал, и Мерседес решила ему не противоречить. «В следующем году».

По дороге Мерседес услышала беседу коллег отца, тоже служивших в правительстве, двух патрициев преклонных лет, весь вечер не спускавших с нее сальных взглядов. Они вполголоса сплетничали о том, что дон Маурисио мог позволить себе любую прихоть благодаря богатству несчастной жены, и в том числе получить по-весеннему теплый вечер в середине мадридской осени, а заодно представить распущенную дочь самым знатным персонам высшего света. Опьяненная шампанским и турами вальса, Мерседес повернулась, чтобы поставить их на место, но на дорожку вдруг вышла женщина и мягко коснулась локтя девушки.

Ирене, гувернантка, которая была тенью Мерседес и наперсницей последние десять лет, ласково улыбнулась воспитаннице и поцеловала в щеку.

— Не обращай на них внимания, — сказала она, взяв де-вушку за руку.

Мерседес улыбнулась и пожала плечами.

— Ты настоящая красавица. Дай мне хорошенько разглядеть тебя.

Девушка потупилась.

— Платье изумительное и необыкновенно тебе идет.

— Это мамино платье.

— С сегодняшнего дня оно только твое, и ничье больше. Мерседес кивнула, зардевшись от удовольствия, слегка окрашенного горьковатым привкусом вины. — Вы видели моего отца, донья Ирене? Та покачала головой.

— Дело в том, что гости о нем спрашивают...

— Им придется подождать, — произнесла Ирене.

— Я обещала ему, что уйду в девять. На три часа раньше Золушки.

— Тогда нужно прибавить шагу, пока я не превратилась в тыкву, — невесело пошутила гувернантка.

Они шагали через сад по аллее, под гирляндой фонариков, которые бросали свет на лица незнакомых людей. Те улыбались Мерседес при встрече, словно давней знакомой, и приподнимали бокалы с шампанским, тускло мерцавшими, как отравленные кинжалы.

— Отец собирается идти на бал, донья Ирене? — спросила Мерседес.

Гувернантка помедлила с ответом, пока они не отошли подальше от нескромных ушей и любопытных взглядов.

— Не знаю. Я его целый день не видела.

Мерседес хотела что-то сказать, но за спиной возник шум суматоха. Оркестр перестал играть, а один из двух кабальеро, едко злословивших, когда она проходила мимо, поднялся на подиум и собирался обратиться к гостям. Гувернантка, предупреждая вопрос, прошептала на ухо Мерседес:

— Это дон Хосе Мария Альтеа, член правительства. Помощник протянул политику микрофон, разговоры прекратились, гости почтительно затихли. Музыканты оркестра с важным видом уставились на министра, с улыбкой взиравшего на многолюдную благодарную аудиторию, замершую в ожидании. Альтеа скользил взглядом по сотням лиц, обращенным к нему, и одобрительно кивал. Наконец неторопливо, с величавой властностью миссионера, уверенного в послушании паствы, он поднес микрофон к губам и начал проповедь.

Возможно будет интересно

Подпишитесь на новости

Раз в неделю о книгах, авторах и событиях