Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе

Цитаты:

Проханов — сутевой человек нашей эпохи. Вижу его как Ноя, который прошёл сквозь все настигавшие нас то штормы, то штили. Не перевернулся, проходя пороги. Разгрёб ледяную шугу. Выплыл сам и вывез весь русский род на чистый простор. И голубь несёт нам крымскую ветвь, донбасский цветок, киевский каштан в клюве. Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли» — пронзительных плачей о порухе, посещающей наше Отечество из века в век.

стр.17

Мариенгоф не просто был на равных с Есениным, Мейерхольдом и Маяковским, а потом с Шостаковичем и с Германом-самым-старшим — он позволял себе на Пастернака смотреть свысока, и, право слово, в определенный период имел к этому некоторые основания.
Именно Мариенгоф научил Есенина не только нескольким модернистским поэтическим приёмам, но и умению одеваться. Тем самым подготовив его за пару лет к вояжу за океан с Айседорой Дункан. В итоге на зарубежных, европейских и американских фото константиновский Серёжа, только за год до встречи с Мариенгофом снявший с себя поддёвку, выглядит лучше любого европейца. Дядя Толя руку приложил, точно говорю.

стр.57

Я прочитал роман «Поход на Бар-Хото» Леонида Юзефовича за один день. В ночи, глядя остановившимся взглядом на финальный абзац, с трудом отговорил себя от того, чтоб написать отзыв немедленно. Подумал, что надо успокоиться, собраться. Что завтра с утра ко мне придут какие-то особенные мысли. Что нужно отойти хотя бы на несколько шагов — и обернуться, смирив сердцебиенье. Проснувшись, я тянул половину дня, смиряя читательское, вернувшее меня в раннюю юность возбуждение, — но без толку. Я могу сказать, что роман этот — поселился во мне, и стал, как бывает только с лучшими книгами, частью моей биографии.

стр.77

По сути, Колобродов — историк, а не критик. Следить за течением его мысли — дело увлекательное само по себе; это как следить за движением шахмат: ход пешкой, ход пешкой, а потом вдруг стремительный перелёт через всё поле офицера, неожиданный рывок конём, и — картина схватки уже иная. Особый эффект при чтении этой книжки создаётся ещё вот почему. Колобродов при всём своём «дилетантстве» отлично владеет всем профессиональным филологическим инструментарием — однако использовать его не слишком торопится. Литература здесь в кои-то веки рассматривается не с точки зрения прекрасной филологической дамы, не с точки зрения старого филологического брюзги, или пусть даже и не брюзги, а умудрённого филолога, — но с точки зрения пожившего мужика, к тому ж из провинции, который вообще другими вещами занимается, но обладает, как часто водится у русских людей, какими-то совсем неожиданными талантами. Этот вот, сменивший сорок работ трудяга, выросший на заводских окраинах, не понаслышке знакомый с криминальной средой, и т.д., и т.п. — всю жизнь много читал.

стр.144

Преодолённый верлибр Анны Долгаревой — так просто и болезненно сломившей эту новейшую, ложно многозначительную снобистскую традицию цедить слова, ни за что не отвечая. И вдруг выяснилось, что женщина, девушка, девочка тащит на себе всё то, что иные давно бросили, как ненужный скарб: Родину, войну, долг. Восхитительные причты и колыбельные зазвучали в цикле «Шахтёрская дочь» Анны Ревякиной, разом взявшей огромную поэтическую высоту. Русская и украинская народная песня нерасторжимо переплелась у Олеси Николаевой. Петербургская мелодия Алексея Пурина заставила сжаться сердце. Традиция советской поэзии периода Великой Отечественной войны слышалась в стихах ополченца Игоря Грача. А в стихах военкора Семёна Пегова — традиции поэзии времён Гражданской, — тихоновская, багрицкая, — наложившаяся на голос Дениса Новикова.

стр.189