На конкурс народных воспоминаний о школьной юности «Мы родом из школы» продолжают поступать все новые и новые письма. Чем дальше, тем…. В общем, читайте историю советского школьника Вадима Богуславского, проживающего на  Украине.



ОПАСНОЕ УВЛЕЧЕНИЕ
                                                 
Шутить приятно, но не безопасно. В этом я убедился еще в школьные годы и запомнил на всю жизнь.

Тогда, в старших классах писали так много сочинений, что, казалось, нас готовят в литературные критики. Мои сочинения были, по-видимому, совсем не плохи. По крайней мере, учительница время от времени читала их перед классом. Считалось хорошим тоном снабжать сочинения эпиграфами, что показывало высокую эрудицию учащихся.

И вот именно с эпиграфами было связано одно мое весьма странное увлечение, которое впоследствии принесло неприятности.

Дело в том, что каждое сочинение я непременно предварял эпиграфом, причем эпиграфы были собственного изготовления. Обычно я придумывал какое-нибудь многозначительное изречение и подписывал его некой не очень популярной фамилией. Особый шик был, если фамилия была двойная.

Например, сочинение на тему: «Темное царство» в произведениях А. Островского» я снабдил фальшивым эпиграфом:
«Душно в этой стране, господа, очень душно. Хоть бы кто-то форточку открыл».
А. Сухово- Кобылин

К сочинению об образах лишних людей в произведениях А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова я придумал эпиграф: 
«В России безделье и безумие - родные братья».
С. Сергеев-Ценский 
На разборе сочинений учительница спросила:

- По-вашему Онегин и Печорин были сумасшедшими? 

На что я дерзко ответил:

- Во-первых, это утверждал не я, а Сергеев-Ценский. А во-вторых, всякий нормальный человек должен трудиться.

Учительница покраснела и отвернулась.

Это была, как азартная игра. Каждый раз я ждал разоблачения, но, как не странно, все сходило с рук. По видимому, никто не мог предположить такой наглости. Со временем я так наловчился, что, как мне казалось, мои эпиграфы были ничуть не хуже настоящих. Я втайне ими очень гордился.

Например, к образу Иудушки Головлева я предложил эпиграф: 

«Иудушка Головлев жив и будет жить пока не исчезнет общественный строй, этот образ порождающий».
В. Бонч-Бруевич

Кое-кто из моих друзей пытался следовать моему примеру, но это оказалось совсем не просто, в результате мой авторитет среди них рос так же стремительно, как сорняки на дачном участке.

Неприятности пришли, как всегда, с самой неожиданной стороны. Мы писали сочинение на тему: «М. Горький - буревестник революции», которое я по привычке снабдил эпиграфом:

«О, ветер! Развей тучи над Россиею! Сдуй с нее пену!»
Карл Кауцкий

Если вы не помните, кто он такой, смотрим в энциклопедию: Карл Кауцкий (1854-1938 гг.) – немецкий теоретик-социалист, идейный враг В. И. Ленина.

Через какое-то время меня прямо с урока вызвали к директору. Я за собой никакой вины не чувствовал и поэтому был относительно спокоен.

Директор встретил меня, какой-то странной, натянутой улыбкой. Он казался взволнованным.

- Присаживайтесь, молодой человек. Тут с вами хотят поговорить. Впрочем, не буду вам мешать. Я должен присутствовать на уроке в 10-б. Беседуйте, тут вам никто не помешает.

Он поспешно вышел из кабинета.

Внезапно я заметил, что кроме директора и меня присутствовал еще один человек. Он был одет в серый костюм и темную рубашку и почти сливался с портьерами в глубине комнаты.

После ухода директора незнакомец не спеша перебрался в директорское кресло. С минуту он меня внимательно разглядывал, потом дружески подмигнул и спросил:

- Ну, как жизнь?

Я не был готов к такому вопросу и в ответ промычал что-то невнятное.

- Расскажи о себе, - попросил незнакомец, - начни с фамилии, имени и отчества, с кем живешь, какие планы и так далее.

Я представился, все еще ничего не понимая. Потом рассказал, что живу с матерью и планирую поступать в институт, причем в какой еще не решил.

- Еще не решил, - воскликнул человек с отеческой интонацией, - пора бы и решить. Ну, хотя бы, в технический или гуманитарный?

Я ответил, что мечтаю о факультете журналистики, но туда очень трудно поступить. 

- Трудно поступить! - повторил мужчина. - Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет, - продолжал он нараспев, - главное идти к своей цели и не бояться трудностей. Он задумался. Пауза затягивалась, и он протянул мне пачку сигарет:

- Закурить хочешь?

Я отрицательно покачал головой и сказал, что не курю.

- Ты, наверное, много читаешь? - возобновил опять он странный разговор.

- Да нет, не очень, - отвечал я, - только то, что по программе.

- А библиотека у вас большая? - он метнул на меня быстрый взгляд.

Я объяснил, что у нас двадцать – двадцать пять книг, одна полка и та не заполненная.

- А какие у вас книги? - продолжал он задавать праздные вопросы. 

- Полное собрание Джека Лондона, Пушкин, «Анна Каренина» и еще что-то, не помню, - отвечал я, теряясь в догадках.

- А старые книги - дореволюционные или первых лет советской власти есть?

Я ответил отрицательно.

Он помолчал. Мне показалось, что он чем-то разочарован.

- Я читал твои сочинения, - сказал он после паузы, - они не плохо написаны. Особенно последнее. Там очень удачный эпиграф. Как ты его раскопал?

Сердце мое оборвалось, и я сидел, молча, чувствуя, что мои щеки пылают.

- Ты его сам нашел или кто-то подсказал? - продолжал он с некоторым торжеством, пристально глядя на меня.
Я молчал.

- Да, я забыл представиться. Майор Гвоздикин, вот мое удостоверение.

Я мельком взглянул на удостоверение и чуть не упал со стула. Потом дрожащими руками вынул из его пачки сигарету. Он предупредительно щелкнул зажигалкой. После первой же затяжки я надолго закашлялся. Он смотрел на меня с доброй улыбкой.

- Лучше не кури. Так ты хотел мне рассказать об эпиграфе? Давай, я тебя слушаю, - сказал он спокойно. 

Я понял, что нужно признаваться:

- Я его сам придумал, - сказал я дрожащим голосом.

- Как сам? - не понял майор.

- Ну, просто придумал. Спросите у наших ребят, они подтвердят.

- Постой, постой! Ты утверждаешь, что сам придумал эпиграф? А подпись?

- И подпись тоже. Все ради шутки. 

Он был явно озадачен.

- Ну, это мы проверим и насчет библиотеки тоже. И часто ты так шутишь?

- В каждом сочинении, - сокрушенно сказал я, - но теперь я уже больше не буду. Это были глупые шутки.

- А ты знаешь, кто такой Каутский?

- Какой-то писатель, я его никогда не читал.

- Да, от твоих шуток обхохотаться можно, - сказал он раздраженно, - тоже мне юморист! А учителя, мать их! Никто не фига не знает, поразгонять бы их, да где других возьмешь? Ну, что мне с тобой делать?

Он опять задумался. Я сидел, не жив, не мертв.

- Хорошо, слушай меня внимательно. Сейчас иди в класс и спокойно учись. Об этом разговоре никому ни слова. Мы все проверим. Если ты сказал правду, считай, что тебе повезло.   Попади  не на меня, другой бы тебя... И думай перед тем, как шутить, хорошо думай. Выпороть бы тебя! Ну, иди!

Я встал и на ватных ногах пошел к двери. Была уже перемена. Мои друзья осведомились о моем здоровье. Я никому ничего не сказал, и несколько месяцев ждал последствий, но их не было.  Спал плохо и стал рассеянным.

С тех пор я твердо решил не шутить. А что касается эпиграфов, то у меня на них аллергия. При встрече с ними я ощущаю какую-то старую, давно забытую тревогу и спешу перевернуть страницу. На всякий случай...

Впрочем, иногда старая болезнь дает рецидивы, как, например, в этом рассказе.