Замечательная сказочница и поэтесса, классик детской литературы и перевода Ирина Токмакова дала нам телефонное интервью накануне выхода её новой повести «Людмилка и Тим в сказочном саду».


[Редакция] Ирина Петровна, когда вам удобнее пообщаться?

[Ирина Токмакова] Да хоть сейчас. Свою норму я на сегодня выполнила. Меня попросили очень от издательства Мещерякова… Говорят, переводчиков нет хороших. А я уже и так еле можаху, но когда сидишь и ничего не делаешь, как-то не чувствуешь себя собой. Поэтому сижу и понемножку перевожу. Когда я работаю, то не чувствую, сколь я древний антиквариат. Наоборот, кажется, какая я была, такая и есть. С удовольствием работаю. Но на сегодня все, так что задавайте свои вопросы.

[Редакция] «Я знаю пять языков, включая детский», сказали вы в одном из интервью. Каковы особенности этого детского языка и как помочь ему выжить в мире взрослых?

[Ирина Токмакова] Понимаете, как получилось… Дело в том, что тут очень немалую роль играют моменты биографии. Поскольку я выросла при детях, мама моя была очень хорошим педиатром, заведующей Домом подкидышей, и мы жили в этом доме, поскольку она должна была быть там круглые сутки. И я росла при детях. Мама была озабочена гораздо больше маленькими детьми, чем нами с сестрой. Была еще тетушка, она занималась домом, а мама вся была погружена в проблемы сиротского детства. А в мой подростковый возраст пришелся на войну. В моей книжечке «Сосны шумят» описано все так, как было. Детей эвакуировали и поселили в деревеньке недалеко от города Пензы, в которой я училась. Я приходила в группу к старшеньким, гуляла, играла, помогала. И потом, в более старшем возрасте мне всегда очень нравилось гулять где-нибудь недалеко от детского сада. Я обязательно ходила в детский сад, любила просто присесть на травку рядом с забором и посмотреть на них, послушать. Так что я всегда так или иначе была вместе с детьми, с множеством детей, которые больше всего на свете нуждались в любви. Это основное для детского писателя – любовь к ребенку. Знаете, в ком было очень много детского?





[Редакция] В ком?

[Ирина Токмакова] В Сергее Владимировиче Михалкове.

[Редакция] Никита Сергеевич Михалков говорит, что тот был настолько ребёнком, что чувствовал не любовь к детям, а конкуренцию. Старался быть лучше, соревноваться и тянуть их за собой.

[Ирина Токмакова] Да, это действительно так. Мне случалось с ним общаться по разным поводам и иногда в нем очевиднейшим образом проглядывал ребенок. У него очень много наград, орденов. Почему? Когда он видел что-то интересное, он как ребенок тянулся к этому как за игрушкой. У него не было никакого чванства, он не хотел так, чтобы у него было, а у других не было. Но он должен был схватить игрушку первой. Как-то, не помню по какому случаю, Михалков был у нас дома. И была моя подруга. Михалков почему-то вдруг запел песню «Мальчик трубочку курил, огонечек уронил», и всю жизнь потом, когда мы с ней его вспоминали, то она всегда его называла «мальчик с трубочкой». Он действительно им был! Вот и в меня вошел детский язык. Помимо трех германских и двух славянских языков, которые я выучила просто самоучкой.

[Редакция] Вот это, конечно, поразительно.

[Ирина Токмакова] Немецкий с детства, английский глубоко профессионально, шведский как второй язык и болгарский и польский просто потому, что выходило очень много интересных книжек, особенно польских, у нас было очень много их дома, потому что Лев Алексеевич, мой супруг, увлекался их иллюстрацией. А что это такое, когда смотришь и видишь фигу? Поэтому мы просто купили пластинку-самоучитель и выучили польский язык. Однажды мне  пришлось поехать по линии Министерства образования в Польшу, я делала там доклад о дошкольной литературе в Советском Союзе. Мне этот доклад перевели, и я произнесла его по-польски, получив комплимент – «пани ма правдиви варшавски акцент». Потом я подружилась с писателями болгарскими. Поучила немножко и болгарский, переводила некоторые стихи.





[Редакция] Ирина Петровна, а каких принципов вы стараетесь придерживаться в своих переводах?

[Ирина Токмакова] Вообще я это не анализирую, я перевожу себе. Но если подумать, то самое главное – сохранить не слова, а интонацию автора. Понимаете, есть другие переводы скажем того же «Ветра в ивах»…

[Редакция] Я сравнивала отрывки –  ваш текст максимально поэтичен. Два-три верно найденных словечка, и текст читается уже совсем по-другому.

[Ирина Токмакова] Это и создает настроение и интонацию, что важнее всяких слов… Но понимаете, это не потому, что я себе сказала – а ну-ка, сохраню-ка я интонацию.  Это, если хотите, мне дано. Мне остается только благодарить Бога и использовать дар. Второй принцип – не переводить ерунды. То, что я переводила – это в основном английская классика. Почти все самое известное, кроме «Алисы в стране чудес». Я почему-то не очень люблю эту вещь. Мне она кажется жесткой, недоброй, недетской.





[Редакция] Это факт – она действительно не детская.

[Ирина Токмакова] «Ветер в ивах» тоже не совсем для детей. Но например, Милн, который обожал эту вещь, считал, что эта книга для всех, на все возрасты и на все времена. Он говорит, если вам не нравится эта книга, то имейте в виду, вы не судите автора, вы судите самого себя.

[Редакция] Недавно у нас вышло новое издание «Ветра в ивах» с очень интересными новыми иллюстрациями и в вашем переводе. А как вообще вы взялись переводить эту книгу?  В ней так много типично английского, совсем непросто работать с таким материалом…

[Ирина Токмакова] История такая. Был такой культурный обмен между Англией и Советским Союзом и я была по линии этого культурного обмена приглашена в Англию. Основная цель – почитать лекцию о Маршаке. Там я очень многим интересовалась, познакомилась и повстречалась с разными писателями, литературоведами. И когда я уезжала в Москву, мне подарили «Ветер в ивах» - просто так, на память, с трогательной надписью. Я это прочитала, книжка меня тронула, очень понравилась, но я решила, что переводить это никогда не буду – слишком трудно. Потом, много лет спустя меня все-таки попросили в «Детгизе» заняться этим переводом. И когда я начала переводить, то работала взахлеб. Работала целое лето, вещь довольно большая… Мне показалось, что это лучшее из всего того, что я переводила, хотя я переводила очень много.

И вы знаете, потом мне повезло побывать на том месте на Темзе, где разворачиваются события этой книги. Как же тонко она написана! Там всё именно так. Кажется, что все эти зверюшки, они ведь совсем люди, там оживают. Эта вещь обладает таким живым дыханием, что её надо переводить с трепетом. Нельзя переводить её просто потому, что ты учил язык. Её надо почувствовать. Возвращаясь к принципам перевода, назову еще один – я стараюсь никогда не вмешиваться в то, что создал автор. Я знаю, что некоторые переводчики стараются добавить что-то от себя. Я этого себе не позволяю и с большим уважением отношусь к автору, если уж я взялась его переводить. Например, мне не нравится, хотя все в восторге и это уже сделалось сверхклассикой, перевод Заходера Винни Пуха.  У меня есть свой перевод, но он вышел только однажды, у «Стрекозы». Теперь у нас нет прав на её переиздание, поскольку мадам Заходер и её агент каким-то образом закрепили за собой букву «Х». В моем переводе, который гораздо ближе к Милну, ничто не совпадает, кроме этой буквы Х в имени Винни Пух, который по-английски звучит как Уинии Зе Пу. Когда я была ребенком, до войны еще, выходила книжечка, которая называлась «Медвежонок Винни Пу». Сегодня без «Х» уже не звучит – привыкли. Поэтому у меня нет права свой перевод переиздать.





[Редакция] Зато в МАЛЫШе выходит ваша новая авторская книга – «Людмилка и Тим в сказочном саду». Сказка, героев которой вы поселили в своем подмосковном домике... Расскажите немного о ней, пожалуйста.

[Ирина Токмакова] Это был мой любимый домик в Абрамцеве. Там я, кстати, и переводила «Ветер в ивах». Хотите верьте, хотите нет, но есть что-то в том воздухе, от тех, кто там бывал, от тех, кто там творил, есть в этом месте, в этом посёлочке какой-то творческий флюид, разлитый в воздухе. У меня маленький щитовой домик, покрашенный зеленый краской, и есть в нём какой-то невероятный уют. Этот дом фигурирует уже в двух моих сказках. Одна – «Маруся еще вернется». Там его зовут Зеленый Клим. Сейчас в доме живут внучка с мужем и они так и зовут этот дом, Зеленый Клим. Он умеет разговаривать, слышит человеческую речь и сам от себя умеет говорить… И вторая сказка – «Людмила и Тим».

Все мои повести-сказки обязательно связаны с реальным местом и реальным событием. Но также меня очень интересует идея многомерности пространства. Мысль о том, что рядом с нами существуют  иные пространства, параллельные миры, меня очень вдохновляет. И во всех моих сказках герои проникают в эти миры. Например, вот «Счастливый Ивушкин» - там Ивушкин и его лошадь Луша из обычного леса попадают в пространство, где нет времени. «Настанет веселое утро» - это проникновение из современности в прошлое, которое тоже никуда не делось. В «Маруся еще вернется» они даже из дома никуда не выходят, Маруся – это мягкая игрушка, плюшевая медведица, и её хозяйка, девочка, оказываются в стране, которая называется Тут. Так или иначе, в «Людмилке и Тиме» происходит то же самое. И действительно в углу моего участка, а это просто кусочек леса, растет травка Копытин. И лисички тоже вырастают там… А на это уже накручено попадание в мир доброй сказки. Я даже не могу объяснить, почему, но как-то так получилось, что я всегда мыслю в этом направлении.

Думаю, меня когда-то расшевелила статья отца Павла Флоренского «Иконостас». Что-то в этой статье шевельнуло во мне этот интерес, который был со мной все это время. Я говорю «был», потому что не знаю, напишется ли еще что-нибудь когда-нибудь. Вскоре после написания «Людмилки и Тима» я заболела, у меня остановилось сердце, его заводили снова дефибриллятором… И сейчас я живу без новых впечатлений, в четырех стенах. Операцию делать в мои 87 врачи не рискуют, ну, что ж, ничего не поделаешь.