Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е [антология]

Быков Дмитрий Львович

Аннотация
Сексуальная революция считается следствием социальной: раскрепощение приводит к новым формам семьи, к небывалой простоте нравов… Эта книга доказывает, что всё обстоит ровно наоборот. Проза, поэзия и драматургия двадцатых — естественное продолжение русского Cеребряного века с его пряным эротизмом и манией самоубийства, расцветающими обычно в эпоху реакции. Русская сексуальная революция была следствием отчаяния, результатом глобального разочарования в большевистском перевороте. Литература нэпа с ее удивительным сочетанием искренности, безвкусицы и непредставимой в СССР откровенности осталась уникальным памятником этой абсурдной и экзотической эпохи (Дмитрий Быков). В сборник вошли проза, стихи, пьесы Владимира Маяковского, Андрея Платонова, Алексея Толстого, Евгения Замятина, Николая Заболоцкого, Пантелеймона Романова, Леонида Добычина, Сергея Третьякова, а также произведения двадцатых годов, которые переиздаются впервые и давно стали библиографической редкостью.
Характеристики
Название: Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е [антология]
ISBN: 978-5-17-108209-3
Вес: 0.717
Переплет: Твердый (7БЦ)
Серия: Весь Быков
Страниц: 752
Ширина (мм): 145
Высота (мм): 218
Дата последнего тиража: 08.10.2018
Бумага: Бумага офсетная пухлая 60/55 Кама


Рассказать друзьям:
О книге


Цитаты из книги

Главный парадокс двадцатых — который поможет нам понять многие парадоксы девяностых и нулевых, — связан с тем, что революция не принесла ни новых жанров, ни новых героев. А если и принесла, все это не приживалось: ни драматические монтажи Вишневского, лишенные психологизма, ни «литература факта», насаждавшаяся ЛЕФовцами, не имели ни читательского, ни зрительского успеха. Продолжался все тот же «Санин», только теперь эти эротические драмы разыгрывались уже в студенческих и заводских общежитиях. (Дмитрий Быков)

Маруся отравилась


 Тут, собственно, не одна, а три темы. Первая — свободная любовь, теория «стакана воды», приравнивание полового чувства к обычному голоду, который мы удовлетворяем без всяких моральных исканий и угрызений совести; избавление любви от романтического флера, стыдливости, ритуала ухаживаний. Вторая — новые конфигурации семьи: коммуна, «любовь втроем», иногда — вариации хлыстовской секты, где хлыстовская богородица одаривает избранных своей любовью, а все вместе служат ей. И третья — тесно связанная с ними: скука, одиночество, ранняя пресыщенность и рискованные эксперименты с собственной жизнью. После того как в ранние годы испробовано все, смерть воспринимается как последнее острое ощущение; гротеск же тут в том, что мысли и страсти Серебряного века выражаются языком и стилем комсомольца двадцатых, у которого в голове каша из культпросветовских брошюр, марксистских цитат, уличного жаргона и бульварной литературы, которая вдруг стала на вес золота. (Дмитрий Быков)

Маруся отравилась

Полк его формировался в Казани, и Емельянов каждый день навещал девушку. «Должен вам сказать, — повторял он ей для бодрости, — живучи вы, Ольга Вячеславовна, как гадюка… Поправитесь — запишу вас в эскадрон, лично моим вестовым…» Каждый день говорил ей об этом, и не надоедало ни ему говорить, ни ей слушать. Он смеялся, блестя зубами, у нее нежная улыбка ложилась на слабые губы. «Волосы вам обстригем, сапожки достану легонькие, у меня припасены с убитого гимназиста; на первое время, конечно, к коню ремнем будем прикручивать, чтобы не свалились…» (Алексей Толстой. Гадюка)

Когда она взяла надеть платье Маршевой и все отвернулись от нее, называя ее воровкой, я ее спросил: «Шура, зачем ты взяла Динино платье?» Она говорит: «Разве не все равно Дине, в каком платье я умру: у меня нет хорошего платья, чтобы умереть». (Глеб Алексеев. Дело о трупе)

Маруся отравилась

Они остались вдвоем. Трофим Иваныч потушил лампу. Окно побледнело, в тонкой сорочке из облаков дрожал месяц. Белея, Софья разделась, потом — Трофим Иваныч. Лежа, Софья думала только об одном: чтобы он не заметил, как она дрожит. Она лежала, вытянувшись, будто вся покрытая корочкой из тончайшего льда: в таких непрочных ледяных чехлах бывают ветки деревьев осенью рано утром, и, только чуть шевельнет их ветром — все рассыпается в пыль. (Евгений Замятин. Наводнение)

Отзывы

Быков выступил в качестве составителя и написал огромное предисловие в 30 с лишним страниц. Его эссе начинается словами: «В этой книге три слабых, но знаменитых текста, примерно десять обыкновенных и три великих», то есть с признания того, что не все рассказы великие. Это довольно важная вещь, потому что Быков и издатели сразу не делают вид, что «сейчас мы вам дадим лучшие на свете рассказы, вы поразитесь, насколько они хороши». Они говорят: «Нет, может быть, это не лучшее с художественной точки зрения, но это важно читать, если вы хотите понять, что чувствовали, чем жили, чем дышали люди в 1920-е годы.
Егор Михайлов, литературный обозреватель сайта «Афиша Daily»

Маруся отравилась

Для меня здесь самый важный текст — это повесть Глеба Алексеева «Дело о трупе». Глеб Алексеев совершенно забыт, но эту повесть мы помним потому, что на нее обратил внимание в свое время Георгий Адамович, который счел дневник Шуры Голубевой подлинным документом. Конечно, это вымысел, но он был настолько убедителен, что Адамович написал: «Вот какие страсти бушуют сейчас в Советском Союзе». Сегодня тот же экзистенциальный кризис, та же поздняя советская проблематика. Она мучает людей, совершенно к этому не готовых, ни интеллектуально, ни духовно. Я думаю, что в текстах 1920-х годов можно найти если не рецепты, то по крайней мере многие приметы того же кризиса, и попытаться самостоятельно из него выбраться.
Дмитрий Быков, писатель
Смотрите также
Быков Дмитрий Львович
Быков Дмитрий Львович
Сорокин Владимир Георгиевич
Шахов Дмитрий Викторович
Филатов Леонид Алексеевич
Брем Вера, Огородникова Татьяна Андреевна...
Макаревич Андрей Вадимович
Новости